Владимир Васильев 
Смерть или Слава

Смерть или Слава – 1

Владимир Васильев
Смерть или Слава

Уши охотника
Нужны самцу ‑
Но астронавту
Нужны глаза
И мозг.
А из дураков
Получаются только
Трупы.

Моки закричал, когда режущий факел на доспехах пилота Кипиру вспыхнул лазерным блеском.
Дэвид Брин, «Звездный прилив».

Часть первая

1. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

Эти слова выгравированы на рукоятке моего бласта. «Смерть или слава». С одной стороны. А с другой – «Death or Glory», и если вы еще не позабыли английский, вы поймете, что означает это то же самое. Бласт не раз спасал меня от смерти. Правда, не привел он и к славе, но я пока жив, потому что всегда успевал выстрелить первым.
Не подумайте, что я – убийца. Вовсе нет. Просто… мы живем в таком мире, где все, кто не умеет выстрелить первым, умирают первыми. Такие сейчас времена.
Мне кажется, что жившие до нас люди видели свое будущее куда более светлым.
Они ошиблись. Их будущее, а мое настоящее – это обычная помойка, размазанная по полусотне обжитых миров. Земля… А что Земля? Болото. Непроходимое болото. Царство жвачной толпы. Все, кто хоть на полпальца возвышается над серой однообразной массой, подались в колонии, потому что там больше свободы и легче заработать. На Земле остались только канцелярские крысы да отчаянные консерваторы. А просто отчаянные – такие, как я или Юлька Юргенсон – в пространстве. На планетах, которые колонизируются землянами уже два с половиной века.
Мой мирок зовется Волга. На Земле река такая есть. А у нас – целая планета. Хорошая, в общем‑то, планета, чистенькая пока, уютная. Не успели еще загадить, как Землю, Селентину, или Офелию. Народу здесь – тысяч пятнадцать, в основном старатели, как и я. Один городок, Новосаратов, дюжина поселков да разбросанные по единственному континенту заимки. Рядом с городком – космодром, станция дальней связи и фактория, куда старатели продают руду. Раз в месяц с Офелии прилетает пошарпанный грузовоз, чтоб увезти на орбитальные заводы все, что мы выковыриваем из недр нашей планетки. Раз в неделю каждый из старателей наведывается к фактории сдать руду, получить денежки и немедленно просадить их в ближайшем космодромном кабачке. Американеры называют его салуном, но американеров у нас мало, в основном русские. И на вывеске русским по белому написано: «Кабак». И ниже – «Меркурий».
Обыкновенно в «Меркурии» толкутся все подонки, которые предпочитают не командовать горняцкими роботами, а сшибать деньги при помощи бласта. Таких на Волге едва ли не больше, чем старателей. Теперь вы понимаете, почему мне приходится ежедневно упражняться в стрельбе?
Работаем по‑старинке. Штольни, тоннели, виброизмельчители… Как сто, как двести лет назад. А что может измениться в этом болоте? В исконной обители человечества? Роботы спроектированы, по‑моему, еще при Херберте Виспере, только процессоры стали монтировать поновей, с расширенным набором инструкций, когда Александр Белокриничный открыл тоннельный эффект в полихордных кристаллах. Да, да, не удивляйтесь, я интересовался даже такой, никому не нужной чепухой как архитектура полихордных кристаллов, потому что с детства люблю читать. Папаша оставил мне в памяти бортового компа внушительную файлотеку.
Лично мне кажется, что технологии Земли в какой‑то момент исчерпали себя. Зашли в безнадежный тупик. Никаких открытий после смерти Белокриничного. Никаких свежих мыслей. Болото. Когда южнее Лондона сел корабль свайгов, казалось – вот оно. Инопланетяне, которым даже не слишком удивились, новые знания, техногенный прорыв, то‑се…
Хрен. Свайги без всяких церемоний сожгли роту морских котиков из сил быстрого реагирования, потребовали полтонны бериллия, и убрались восвояси. В космос, где они дома. Самое смешное, что людям в конечном итоге оказалось наплевать на то, что в космосе есть жизнь. А чужим – наплевать на нас. Они считают нас отсталой и безнадежной расой, и многие люди полагают, будто так оно и есть.
И боюсь, что это действительно правда.
Мы редко сталкиваемся с чужими. Они – хозяева галактики, шныряют от звезды к звезде, а нам приходится ползать годами. Освоили сферу в неполных полтораста световых лет от Земли, и дальше даже не суемся, потому что миров и так на порядок больше, чем мы в состоянии проглотить за ближайшее тысячелетие. Даже межзвездная война нас практически не затронула, хотя свайги за бериллием на наши планеты и станции наведывались еще трижды. Откровенно говоря, мы не подозреваем даже кто с кем воюет – кроме свайгов, рептилий откуда‑то из центра галактики, в войну втянуты две птичьих расы, насекомые какие‑то и еще одна разновидность чужих, у которой на Земле, Селентине и Офелии и аналогов‑то нет. Смешно. Рептилии, птицы, насекомые, и неведомые гады, непохожие ни на что… Только на Земле разум возник у более сложной формы, у млекопитающих. Из‑за этого нас считают отставшими безнадежно. Мол, вместо того, чтобы развивать разум, интеллект, развивали тело. Жертвы эволюции.
Вот так и живем. Никому не нужные, даже самим себе.
Вряд ли наши предки видели будущее именно таким… Впрочем, я, например, вообще не вижу будущего. Никак не вижу. Скорее всего, распылимся мы по своим миркам, погрязнем в мелочах и растеряем даже те крупицы знания, которые удалось добыть нашим предкам‑мечтателям. Или чужие нас поработят, если война их всех не доконает.
Унылая перспектива.
Вездеход бросало на неровностях почвы. Равнина с шелестом стелилась под днище, и еле слышно урчал привод гравиподушки. Далеко‑далеко, в сизой горизонтной дымке угадывались пики Каспийских гор. Там, у подножия изогнутой гряды, моя заимка. И моя жалкая берлога – пятнадцатиметровый спектролитовый купол стоянки и крытые непрозрачным плексом капониры, выполняющие роль и складов, и ангаров, и еще черт знает чего. Всего сразу. Сейчас капониры почти пусты, я ведь из фактории возвращаюсь. В «Меркурий» заглядывать я не стал – надоели мне эти бандитские рожи до боли зубовной. Только в супермаркет Новосаратова наведался, закупил провизии месяца на два вперед, да пива шесть упаковок. Дорогое у нас пиво, чтоб ему поперек! А все потому, что никто на Волге не желает фермерствовать. Наверное, невыгодно… Странно даже. Цены на продукты, особенно на свежатину, просто запредельные. Казалось бы – трудись, продавай, наживайся. А, впрочем, появись на Волге фермы – цены тут же упадут, а кто же захочет гнуть спину задарма? К тому же, сельскохозяйственными роботами управлять – тут башка нужна светлая, это не тупоумных механических рудокопов в штольни загонять.
Горы ощутимо приближались. Вездеход жрал километры, что твой «крот» породу. М‑да. Повезло мне. Хороший участок оставил мне папаша – всего миль сто с гаком до фактории и еще двадцать до Новосаратова. А каково ребятам с западного побережья каждую пятницу таскаться? Через весь континент? Я слышал, братья Хаецкие, Мустяца, Прокудин и еще пяток старателей‑западников объединились, и гоняют к фактории старенький планетолет. И правильно, по‑моему, в одиночку горючее жечь – сплошное разорение. А в складчину – вполне выгодно.
Далеко не у каждого старателя на Волге есть космический корабль. Да что там, далеко не у каждого – у единиц. Старателей на Волге чуть больше восьми тысяч. А кораблей сколько? Частных, я имею в виду. Правильно, семь. У меня, у Хаецких, у Риггельда, у Шумова, у Василевского, у Смагина да у Юльки Юргенсон. И все посудины – малютки, предел крейсерского радиуса – двадцать световых. Сколько раз наши местные бандиты пытались эти кораблики отнять! Попеременно у каждого. У Шумова однажды отняли, так он поднял братьев, такую резню на Белом мысе устроили, до сих пор многие вздрагивают.
У серьезных людей, конечно, свои корабли, космодромные. Не чета нашим погремушкам. На наши только мелочь бандитская зубы точит, а Тазику, скажем, или Шадрону они просто не нужны. У них другие интересы.
И все‑таки, свой корабль для старателя – просто мечта. Спасибо папаше, без его наследства я бы никогда на корабль не заработал. А так… Если честно, у меня даже левая заимка есть. Нерегистренная. На островке, посреди океана. Руда там – ошалеть можно, и обогащать не нужно. Я туда раз в неделю мотаюсь, потому что капонир наполняется, а роботы, дуболомы, останавливаться не умеют. Да и незачем им останавливаться, пусть пашут. Денежки‑то нужны, как воздух! Чтоб я делал без корабля, каким бы жалким корытом он не казался?
И еще у меня есть совсем уж безумная мысль. Надо будет собрать летучих ребят и потолковать как следует… Тех же Хаецких, Смагина, Юльку отчаянную. Отличная мысль, больших денег сулит. Не догадались еще?
Правильно. Луну нашу поисследовать – на ней тоже полезных минералов до черта. Представляете? Целый спутник – горстке старателей‑разработчиков. Только тут придется дело регистрить, никуда не деться, станция наблюдения мигом отсечет, что братцы‑летучие на Луну зачастили. В принципе, можно даже попытаться выкупить лицензию у директората Волги и основать лунную компанию. А что? «Савельев Луна Лимитед», как сказали бы братья‑американеры. Сокращенно – «СаЛун лтд». В общем, есть над чем поломать голову разворотливому человеку. Странно, что до меня никто об этом не задумывался, а если и задумывался – почему‑то не попытался столь блестящую идею воплотить в жизнь? Не знаю. Но это хорошо, что не попытался. Я – попытаюсь, а первым быть всегда выгоднее.
Горы стали совсем близкими, а равнина к подножию гряды постепенно повышалась. Вездеход пер над травой без видимых усилий. Еще бы, порожняком иду. Да и под грузом верный «Камаз», выносливый и надежный старик, ходит без натуги. Сколько ему лет уже? Сто? Двести? Может, и больше. Во всяком случае, его, как и корабль, папаша мой получил в наследство от деда. От моего деда, папашиного родителя… Интересно, а кому я все это добро передам? Детей‑то у меня до сих пор нет. С Юлькой, что ли, еще и об этом поговорить? Годы‑то идут, тля. Обидно будет, если все, чего добились мои деды‑прадеды, папаша, да и я сам, достанется какому‑нибудь уроду из бродячих…
Вскоре в поле зрения величаво вплыл купол, показавшись из‑за отрога. Вездеход, описав геометрически безупречную дугу, сбросил ход, завис над дасфальтовой площадкой и, урча, опустился. Гравиподушка напоследок уикнула и умолкла. К вездеходу уже ковылял дежурный робот‑потаскун. Я заранее разблокировал багажник и потянулся за пультом дистанции, чтоб сформулировать потаскуну задачу.
Да‑да, не удивляйтесь, горняцкие роботы до сих пор управляются с пульта, а не голосом, потому что в штольнях виброизмельчители так стонут, что голоса просто не услыхать. А так – старо, как мир, и надежно, как орбита Волги. Инфракрасные датчики на макушке каждого долдона с любым комплектом насадок. Дави на кнопки и радуйся. Только батареи менять не забывай, а то, бывало, сядут, а спьяну не разберешься – и привет! Тычешь в проклятые кнопки, орешь на этих железных уродцев, а им хоть бы хны: ковыряют пустую породу, а на жилу рядом – ноль внимания.
Потаскун уже потащил коробки с продуктами в холодильник, а я отправился в дежурку поглядеть не натворили ли мои балбесы в шахте чего непотребного. Оказалось – нет, балбесы исправно трудились, жила не отклонялась от рассчитанного среза, насыщенность тоже держалась в норме, и я мог с чистым сердцем идти дуть свежеприобретенное пиво. Мельком взглянув на резервный пульт, с которого управлялись роботы островной заимки, я уже встал и даже пару шагов к двери сделать успел.
Наверное, я что‑то почувствовал. Какую‑то неправильность, необычность. Ладони у меня мгновенно взмокли, и я машинально потрогал кобуру с бластом, висящую у правого бедра.
Назовите это чутьем, если угодно.
Я был не один на заимке. Кто‑то еще здесь прятался. Свой брат‑старатель прятаться не станет, это уж точно. Значит, лихие люди пожаловали. Снова.
Тем не менее я отправился ко входу в купол, остро чувствуя незащищенность спины. В спину пальнуть хозяину – милое дело. И все, считай заимка твоя. Директорат Волги даже не станет выяснять куда девался предыдущий владелец.
Только гости мои незваные вряд ли станут добывать руду. Выгребут все ценное, а заимку продадут. Такое уже случалось. Соседа моего, Яцека Финкеля, лет пять назад кто‑то пристрелил. В спину. Говорят, он нашел хермозолитовую жилу. Не знаю, я не проверял. На месте его купола теперь обглоданный жаром, оплывший скелет из супертитана, а плексовый колпак просто расплавился и опал жгучим дождем на ни в чем не повинную землю Волги… Там теперь даже трава не растет.
Неужели моя очередь?
Но роботы мои, каковы болваны! Чужие на заимке, а им хоть бы хны. Ох, сказал бы я их разработчикам пару ласковых!
А, впрочем, разве думали они, разработчики древние, что человечество докатится до такого? До выстрелов в спину и плексового дождя от сожженного купола?
Первого гостя я засек, входя в купол.
Почему они не стреляли, пока я топтался у вездехода и шел к шлюзу – ума не приложу. Может, им не просто грохнуть меня хотелось? Не знаю. И никто теперь уже не узнает.
Внутри, под куполом, я сразу выдернул бласт из кобуры и кинулся на кухню. Бесшумно отодрал лист пластика, заслоняющий вентиляционный канал в компрессорную, и ужом пополз по узкой квадратной трубе. «Гость» прятался во втором капонире, как раз напротив входа в купол, и сейчас, зуб даю, выскочил из укрытия и устремился к выходу.
А в вентиляционном канале, как раз на выходе из‑под купола, решеточка встроена. И обращена как раз ко входу. И ячейки у нее на редкость удобные: как раз ствол бласта проходит.
В общем, первого визитера я пристрелил у входа. Он и пикнуть не успел – схлопотал импульс из бласта в грудину, треснулся о купол левее шлюза и стек на залитую дасфальтом площадку. А я пополз дальше, и вывалился из канала в компрессорной. Она, компрессорная, конечно, заперта снаружи, но кому, как не мне, знать секреты собственных замков?
За компрессорной приткнулся вездеход‑малютка модели «Таврия», двухместный. Значит, гостей точно двое. Больше в такого жучка при всем желании не поместится… тем более, что первый из гостей – весьма внушительных размеров паренек. Был. В плечах пошире, чем мой робот потаскун, ей‑ей.
Оставшийся в одиночестве налетчик запаниковал, и решил, видно, удрать. Во всяком случае, он выскользнул из‑за решетчатой фермы микропогодника и припустил к своему вездеходику. Лопух…
Я его тоже пристрелил, а сам остался цел. Потому что жался к стене компрессорной, а не пер дуром через голую площадку перед капонирами.
Лохи. Точно, лохи. Маменькины сынки из Новосаратова, захотелось шальной деньги. Вот и нанялись в том же «Меркурии» какому‑нибудь мелкому деляге‑барыге… на свою же беду.
Жалости я не испытывал. Если бы я испытывал жалость к подобным типам, я еще в первый налет лег бы на дасфальт с импульсом в башке. А так – ничего, живу. Раз в месяц гостей непрошенных отваживаю. И не без успеха.
Я вздохнул, по‑прежнему сжимая бласт в обеими руками и не отлепляясь от стены компрессорной. Ну‑ка, что там скажет мое безошибочное чутье?
Вроде, чисто, сказало чутье. Вроде.
Я осмотрелся, и как мог осторожно прошвырнулся по заимке. Действительно, чисто. Только потаскун последние ящики из багажника моего «Камаза»‑пенсионера добывает.
Тела непрошенных гостей я сволок в реакторную, стащил с обоих верхнюю одежду, потому что куртки, комбинезоны и ботиночки на парнях были новые и непропыленные. Трупы спровадил в топку. Одежду отнес в прачечную, два слабеньких маломощных бласта – спрятал в мастерской. Маленький вездеход загнал в капонир… и даже еще дальше. Есть у меня тупичок‑секретик, как раз для таких случаев. И что радует – самостоятельно отыскать его практически невозможно. Папаша мой рассказал об этом тупичке, когда мне уже двадцать три стукнуло. А до того я о нем и не подозревал, хотя на заимке вырос. Вот так‑то…
Потом я вызвал одного «крота» и пустил вокруг заимки – пусть сожрет все следы вездеходика, буде таковые найдутся. Подушка подушкой, но вдруг эти олухи на брюхе где‑нибудь невдалеке поелозили? Лучше перестраховаться.
А документов при парнях, понятно, никаких не оказалось.
Наконец‑то я вздохнул спокойно, вернулся в купол, к пультам, и подумал: а не установить ли мне какую‑никакую охранную систему? Дорого, конечно, зато польза очевидна. Чувство может и подвести когда‑нибудь. Тем более, зачастили что‑то ко мне гости. В этом месяце уже второй раз.
Я минут пять поразмышлял – стоит ли тратиться на охранку, и совсем уж собрался идти глотнуть пива, но сегодня мне определенно решили не давать покою.
Коротко пискнул бластер нештатной ситуации. С резервного пульта, на котором висит островная автоматика.
Я замер. Что там еще стряслось? Признаться, внутри у меня снова сгустилась эдакая неприятная пустота… Не дай бог, набрел кто еще и на островную заимку. Не дай бог…
Докладывал Швеллер, самый новый и навороченный из роботов‑автоматов. Так, так… при проходке штольни обнаружено пустотелое образование… ля‑ля, три рубля, анализ воздуха… ага, вот: предположительно искусственного происхождения предмет… бр‑р‑р, ну и формулировочки у Швеллера! И кто ему только базовые программы прописывал? Маньяк какой‑то, не иначе.
Я зацокотел по клавиатуре, раздавая инструкции своей землеройной команде. Первым делом: изображение находки мне. Швеллер послушно пригнал сателлита с видеодатчиком.
Ага. Вот оно. С виду – небольшая плоская шкатулка. Действительно, искусственная, природе такую вовек не соорудить. Надо же, наткнулись мои шахтеры на какой‑то ветхий артефакт!
Азарт уже захлестнул меня. Я ведь знал, что разумной жизни на Волге никогда не было – по крайней мере в обозримый геологический период. Так что это либо чей‑нибудь недавний тайник, наш, земной‑волжский, вполне человечий. Либо очень древняя штуковина, принадлежащая только этой планете – сколько штуковине в таком случае лет, даже представить страшно. Либо, и это самое вероятное, это штучка чужих, неоднократно залетавших, конечно, за свой долгий галактический век и на Волгу.
Все, прощай пиво и прощай любимое кресло! Лечу немедленно.
Я раздал еще инструкций: работу не прекращать, находку сберечь, буде найдутся последующие находки – беречь тако же! Швеллер активно мотал мои приказы на воображаемый металлический ус и вскоре принялся разгонять бездельничавших роботов по рабочим местам. А я помчался к дальнему капониру, где дремала моя верная скорлупка. Мой космический корабль класса «Саргасс», шестиместная посудина тридцати метров в длину, шестнадцати в поперечнике. Плоская, как брикет растворимого супа «Австралия».
А управлять ею можно и в одиночку – остальные пять мест пассажирские.
Торопливо прогнав предстартовые тесты и прикинув в уме сколько будет стоить сожженное горючее, я пристегнулся и велел дистанции откинуть крышку капонира. «Саргасс» встал на подушку и величаво выплыл наружу. Крышка не менее величаво захлопнулась, плавно и солидно, наглухо закупоривая капонир. Только оставь его открытым – моментально найдутся охотники пошуровать, проверено… Даже с учетом того, что двоих я уже сегодня успокоил.
Корабль развернулся дюзами к гряде. Бросив прощальный взгляд на свою заимку (потаскун как раз загонял разгруженный вездеход в свободный капонир), я включил прогрев и чуть позже – зажигание. «Саргасс» рванулся вперед, а потом задрал носовые стабилизаторы к небу и скользнул ввысь. Волга провалилась в бездну, мгновенно, будто по волшебству. А я нетерпеливо забарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Вмешиваться в управление не было резона – я давно настроил параболу в автоматическом режиме, потому что на остров летал еженедельно. А поправки штурман вносил сам, на то он и штурман.
Действенные у нас все‑таки автоматы. Хоть и не совершенствуются уже сотни лет, и гостей непрошенных по заимке гонять никак не научатся.
И почему чужие считают нас отсталыми? Точнее – безнадежно отсталыми? Кое‑чему мы все‑таки научились, хоть и позже них стартовали.
Летел я минут сорок. В принципе, «Саргасс» был в состоянии держать горизонтальный курс, но маневрового горючего я бы при этом сжег на год вперед, да и во времени, скорее всего, проиграл бы. А так – свеча в стратосферу и стремительный спуск уже в точку назначения. Просто и незамысловато, как воскресная телепередача. И, вдобавок, никаких перегрузок, неизбежных при горизонталях. Спасибо антиграву.
Океан на Волге красивый. Особенно в тихую погоду, как сегодня. Впрочем, я все равно никогда не видел других океанов, разве что по телеку. Но по телеку – это не то. Это надо видеть по‑настоящему, через прозрачный спектролит кабины. Плоский синий блин лежал под «Саргассом», и лишь чуть‑чуть был тронут неясной рябью, похожей на полуденную дымку. Но я знал, что это просто покатые волны без всякой пены. Хорошая сегодня погода!
Солнце, которое мы на Волге так и называем «Солнцем», клонилось к волнам, окрашивая небо на западе в розовые тона. А на востоке уже проглядывали первые звезды и ущербный диск убывающей Луны. Я снова подумал о «СаЛун лимитед», но как‑то невнимательно и без былого энтузиазма. Куда больше меня сейчас занимала находка бригады Швеллера.
Сел я на воду, чтоб не морочиться, и выбросился с разгону на узкий песчаный пляжик. Пляжик ощутимо поднимался к центру острова, от воды, и я знал, что с него вполне удобно стартовать без предварительного разгона.
Островок формой напоминал растопырившего клешни краба – овальный массив стабильной породы и две длинные, загибающиеся к северу песчаные косы, дань сильному течению. Моя секретная заимка как раз в центре островка, в самом сердце хаотичного нагромождения гранитных скал, меж которых проглядывает бурая каша – смесь бесполезного шлака и руды. А под скалами, уже на глубине метра, шлака почти нет, он, похоже, наносной.
Швеллер неподвижно торчал в центре расчищенной площадки с находкой в пустом контейнере из‑под непросеянной породы в манипуляторе. Остальные ребятишки ковырялись в штольнях. Отвесная шахта уходила вглубь метров на пятнадцать, и все еще не достигла уровня моря. Ниже я, наверное, и соваться не осмелюсь: руда и так небывало богатая, и ее много.
При виде меня Швеллер оживился и заковылял вверх по тропинке, к гребню. Я ждал его на перекате, одним глазом наблюдая за преданным роботом, а вторым любуясь видом. Вид впечатлял. Извилистая тропинка спускалась к самому океану, зелень на скалах и скалы посреди зелени олицетворяли нетронутую дикость природы, и я, негласный хозяин всего этого великолепия, глядел с высоты добрых сорока метров. «Саргасс» притих на песочке, как задремавший скат.
Когда Швеллер оказался рядом и почтительно свистнул, я отвлекся от созерцания пейзажей. Брезгливо отстранив протянутый контейнер, весь в мельчайшей рыжей пыли, я осторожно вынул из него шкатулку.
Она оказалась неожиданно тяжелой, словно была сделана из свинца или золота. И еще – она была запаяна в прозрачную и казавшуюся очень тонкой пленку. Размером – сантиметров двадцать на сантиметров десять, и в толщину сантиметров пять. Эдакий аспидно‑черный кирпич с тончайшей риской по периметру, отделяющей крышку от всего остального.
Я взглянул на шкатулку лишь мельком; сразу потянул из кармана пульт управления роботами. Швеллер докладывал: никаких больше находок, плотность руды прежняя, состав – прежний, уровень излучения – в допустимых пределах. Ну, и все такое прочее. Я кивнул, хотя Швеллеру это ровным счетом ничего не дало, и с пульта подтвердил стандартную программу.
Если за… э‑э‑э… да уже час, чего там! Если за час ничего больше не нашли, то и незачем тут дальше торчать. Артефакты парами, видимо, не встречаются. И я побрел вниз по склону, к «Саргассу», держа тяжкую находку обеими руками. Пленка была гладкая наощупь и прохладная; я все боялся шкатулку выронить.
Когда я был уже у самого пляжа, далеко на востоке мелькнула в небе косая светлая полоска – патрульный ракетоплан.
«Чего его тут носит?» – неприязненно продумал я.
Из осторожности я выждал с полчаса; начало смеркаться. На всякий случай еще раз связался со Швеллером и убедился, что ничего необычного ребятишки больше не откопали. Так и не узнав чья непостижимая воля забросила патрульный ракетоплан так далеко от побережья материка, я забрался в «Саргасс» и без лишних слов вознесся в стратосферу.
Шкатулка, надежно пристегнутая, покоилась на соседнем кресле, справа от меня. И я на нее постоянно косился.
Дома я сделал контрольный круг над заимкой и только потом пошел на посадку. Чувство мое молчало, но правая рука сама собой тронула кобуру с бластом, рукоятку которого украшал прадедовский девиз на двух языках. «Смерть или слава». «Death or Glory».
Смерти я сегодня счастливо избежал. Неужели мне вдруг улыбнулась переменчивая удача, и я откопал на островке что‑то ценное? Что‑то, что может изменить человеческие судьбы?
Вовремя найденный артефакт вполне может разбудить впавшую в летаргию расу, если только попадет в нужные руки. В руки, которые он вполне может прославить.
Но этот же артефакт может обернуться и смертью. В сущности, у меня было только две линии поведения: открыть шкатулку, или не открывать ее. Любое решение могло привести меня как к смерти, так и к славе.
В задумчивости, двигаясь заученно и привычно, словно любой из моих ребятишек‑подчиненных Швеллера, я загнал «Саргасс» в дальний капонир, запер его и опечатал, потому что с неделю мне летать никуда не придется, и в прежней же задумчивости побрел к жилому куполу. Шкатулка оттягивала мне левую руку – вопреки опасениям и кажущейся гладкости, пленка плотно приставала к ладони и я больше не боялся шкатулку выронить.
Внутри я бережно опустил ее в центр стола, вскрыл банку пива и повалился в любимое кресло.
Итак. Что избрать? Действие или бездействие? Как поступил бы в подобном случае мой папаша? Мой дед? Мой прадед, черт побери, о рассудительности которого до сих пор рассказывали старательские байки? Но рассудительность рассудительностью, а я точно знал, что все мои предки дожили до почтенного возраста, за исключением отца, умершего в шестьдесят четыре от рудной лихорадки. Не верю, что они дожили бы до седин, задумывайся они надолго в ключевые моменты жизни. Смерть или слава. Стреляй, иначе опоздаешь. Сомневаюсь, что они выбрали бы бездействие.
И я не стану.
Я решительно выхлебал банку до дна, не глядя швырнул ее в сторону зева утилизатора и как всегда попал. В баскетболисты, что ли, податься? Впрочем, уже поздно, возраст, дядя Рома, у тебя неспортивный. По незваным гостям палить и вентиляционные трубы изнутри протирать ты еще худо‑бедно годишься, а вот скакать четверть часа кряду по площадке за непослушным мячом – духу у тебя уже не хватит.
Нож прозрачную пленку, окутывающую артефакт, не взял. Я не слишком удивился, и сбегал в мастерскую за лазерным резаком. Лазер не сразу, но все же проплавил в мгновенно нагревшейся оболочке длинную щель с лохматыми краями. Убрав луч и водрузив резак на стол, я запустил руку под пленку.
Шкатулка была холодной, как лед. И еще – мне показалось, что я тронул не пластик, не отполированный металл или гладкую кость. Мне показалось, что тронул я охлажденный бархат. Пальцы липли к поверхности шкатулки, но не оставляли ни малейших следов.
Едва я вынул черный брикет из вскрытого прозрачного пакета, как мне открылся рисунок на крышке. Две переплетенные молнии, поддерживающие не то острие штыря обычной садовой ограды, не то наконечник ископаемого копья. А чуть ниже – прямоугольная рамка, которая по логике должна была заключать в себя короткую надпись. Но никакой надписи в рамке я не увидел.
Странно. Неужели я так невнимательно рассматривал шкатулку на острове, что не заметил этот рисунок сквозь пленку?
Я протянул руку и коснулся невесомого пакета, двухслойного прямоугольника, одна из сторон которого была безжалостно оплавлена лазером. Взял его. И взглянул на рисунок сквозь пленку.
Рисунок исчез. Крышка шкатулки выглядела одинаково черной и матовой.
Убрал пленку. Рисунок и рамка вновь проступили на черном и матовом фоне.
Забавно. В голове почему‑то вертелось слово «поляризованный», но внятно сформулировать мысль я так и не сумел. Потом хмыкнул и отложил пленку в сторону.
Ладно. Хорошо. Скрытый рисунок. Дальше – как эту шкатулку открыть?
Я больше не сомневался – раз взрезал защитный, несомненно герметичный пакет, так чего останавливаться на полдороге? Поглядим на что больше смахивает содержимое шкатулки, на знак смерти или на крылья славы?
Сначала мне подумалось, что этот брикет в общем‑то весьма похож на портативный компьютер в походном состоянии. Потом я обратил внимание на два круглых пятнышка на уголках крышки, так и зовущих одновременно коснуться их пальцами рук. Ну‑ка, проверим, в порядке ли у нас с логикой, которая считается в галактике общепринятой!
Почему‑то я окончательно уверился, что шкатулка эта сработана чужими, и люди Земли и колоний не имеют к ней ни малейшего отношения.
С логикой у людей оказалось все в порядке. Крышка едва заметно подалась под моими пальцами, и из раздавшейся щели вырвались струйки белесого пара. Я отшатнулся, стараясь не дышать. Пар быстро растворился в воздухе, а крышка медленно приподнялась, являя миру внутренность шкатулки.
На алой ворсистой подкладке покоился продолговатый черный предмет, подозрительно смахивающий на пульт дистанционного управления горняцкими роботами. Только кнопка на этом пульте была всего одна. Одна большая красная кнопка.
Красная.
Я коротко выругался. И подумал, что происходящее уж слишком похоже на дешевую телеподелку о звездных войнах. До боли зубовной похоже – неизвестно чей артефакт, таинственный рисунок, который не сразу заметен, мистический пар из‑под поднимаемой крышки и дурацкий пульт с единственной кнопкой.
Красной кнопкой.
Которая так и манит, да что там – манит! Приказывает: нажми на меня! Утопи большим пальцем, вдави в черное тело пульта! И которая, несомненно, пробудит к жизни какую‑нибудь древнюю хрень, которая явится из недр планеты – или из глубин космоса – и разнесет все в округе к чертям свинячьим на атомы или даже на что помельче. Масштаб грядущего катаклизма – в соответствии с воображением. Если с воображением пожиже, тогда только планету, или в крайнем случае – звездную систему разнесет. Ну, а если воображение разыграется – тогда, несомненно, целую галактику.
Да только у меня такое воображение, будь оно неладно, что впору опасаться за судьбу всей вселенной!
Ну, и что теперь? Смерть или слава, дядя Рома? Жать или не жать? Жать – глупо. Не жать – еще глупее. Жать – страшно. Не жать – обидно.
Так и свихнуться недолго!
И вдруг я ненадолго представил себе наше будущее. Увидел его. Впервые. Задворки мира, муравьи на границе космодрома. Серая жвачная толпа, вполне довольная своим болотом. Если Волга развалится на атомы или даже на что помельче – Земля, Селентина и Офелия этого попросту не заметят. Капитан грузовоза, который обыкновенно увозит с Волги руду, с удивлением обнаружит на месте планеты (а если у него с воображением получше – то на месте звездной системы) беспорядочное скопление атомов или чего помельче (тут физик‑недоучка внутри меня ехидно захихикал), пожмет удивленно плечами и уберется восвояси, записав в бортжурнал, что рудник переводится в категорию бесперспективных.
Ну, а если у хомо сапиенсов с воображением окажется все в порядке, то и прилетать окажется особенно некому, ибо беспорядочные скопления атомов или чего помельче в гости к соседям обыкновенно не летают. Чужие когда‑нибудь обнаружат, что муравейник на краю их космодрома почему‑то опустел, и предадутся своим загадочным галактическим делам‑заботам, изгнав все воспоминания о человеческой расе из памяти.
Если ничего подобного не произойдет, и Волге по‑прежнему придется нарезать годы вокруг Солнца, серая жвачная толпа таковой и останется, а чужие обнаружат, что муравейник на краю их космодрома как и прежде влачит жалкое существование, и предадутся все тем же своим загадочным галактическим делам‑заботам. Аминь.
Ну и есть ли между этими вариантами хоть какая‑нибудь ощутимая разница? Есть хоть один довод в пользу того или иного варианта? Хуже уже все равно некуда, хоть ты жми, хоть ты не жми на эту треклятую кнопку на пульте, словно сошедшую с экрана очередной дешевой телеподелки о звездных войнах.
Но если ты ее все‑таки нажмешь, дядя Рома, что‑нибудь может измениться и не к худшему. В конце концов, складываются иногда и позитивные вероятности. Чаще – только теоретически, так и оставаясь вероятностями. Но редко‑редко они все же воплощаются – открыл ведь Белокриничный свой тоннельный эффект в полихордных кристаллах? Мог ведь и не открыть. Что если эта кнопка вдруг взбудоражит людское болото, растолкает человечество, выдернет его из летаргического сна?
Я вдруг чуть ли не воочию увидел своего папашу; он протягивал мне бласт слабеющей от рудной лихорадки рукой, и губы его шевелились, а срывающийся голос шептал: «Смерть или слава, сынок. Запомни: смерть или слава. Жизнь никогда не даст нам иного выбора. Всегда, что бы ты не делал и чем бы не занимался, выбирать тебе придется все равно между смертью или славой. Ибо третий выбор – это вообще ничего не делать, это отсутствие выбора. Но ты не такой идиот чтобы бездействовать, ты хуже идиота, я знаю. И поэтому ты всегда будешь выбирать между смертью или славой, и когда, обманув смерть, ты решишь, что слава тоже миновала тебя, знай: все идет как надо, и новый выбор не заставит себя долго ждать.»
Он знал жизнь, мой папаша, и именно поэтому он мог позволить себе играть со смертью. И – видит бог! – он был не самым плохим игроком, иначе не владеть бы мне ныне лакомой заимкой и космическим кораблем.
Ну и чего ты ждешь, Роман Савельев? Рождества? Нет у тебя выбора, все это иллюзия. Ты все равно нажмешь ее, эту кнопку на пульте. Так жми и не морочь себе голову. С пола упасть нельзя.
И тогда я глубоко вздохнул, потянулся к пульту, казалось, с готовностью прыгнувшему мне в ладонь, и коснулся подушечкой большого пальца шершавой поверхности красной кнопки.
Может эта штуковина и была сработана чужими, но пульт держался в ладони, как влитой, и каждое углубление на этом продолговатом прохладном стержне предназначалось моим пальцам. Пульт казался не то продолжением руки, не то ее порождением. Я не удивился бы, если бы мне сейчас сказали, что я появился на свет с ним в руке.
Все как в дешевой телеподелке.
Я напряг большой палец и до отказа утопил кнопку. Пульт коротко пискнул, удовлетворенно так, победно:
«Пи‑и‑ип!»
И больше не произошло ровным счетом ничего.
Сначала я стоял зажмурившись, и гадал: я уже развалился на атомы или что помельче, или пока нет? Судя по тому, что в горле пересохло и душа молила о пиве, ничегошеньки со мной не произошло. А поскольку я наощупь добрел до холодильника, нашарил левой рукой запотевший цилиндрик, рванул колечко и разом выхлебал полбанки, то можно было смело предположить, что и с остальным миром ничего плохого не приключилось.
И я открыл глаза. Пульт я по‑прежнему сжимал в правой руке; утопленная кнопка равномерно фосфоресцировала, а большой палец начал ныть, потому что я продолжал, как дурной, с силой давить на кнопку. Вздохнув, я отпустил ее. Фосфоресцировать кнопка не перестала, зато палец ныть прекратил.
– Ну, и? – спросил я неопределенно. Потом поднес пульт к глазам и тупо оглядел.
Никаких изменений. Только кнопка тлеет все тусклее и тусклее, постепенно возвращаясь к исходной матовости.
Я даже вышел наружу и некоторое время пялился на звездное небо, щурясь от режущего глаза света прожектора. Не знаю, чего я ждал. Что рассчитывал узреть. Звезды виднелись только наиболее яркие, и выглядели как обычно: холодно и равнодушно. В степи монотонно стрекотали кузнечики, а где‑то далеко‑далеко в горах басом ухал пещерный филин.
Меня охватила досада и разочарование. Тоже мне, потрясатель основ! Руки заламывал, решал, выбирал! Жать‑не жать, судьбы человечества, смерть или слава! Тьфу! Чертова машинка неведомых мастеров, прекрасно, впрочем, знакомых со строением кисти вида Homo Sapiens Sapiens, наверняка давно протухла.
Если вообще хоть на что‑нибудь годилась изначально.
С другой стороны, даже хорошо, что наметилось хоть какое‑то отклонение от сюжета дешевой телеподелки. А то к лицу как‑то сама собой стала прилипать глуповатая улыбка, а мысли приобрели какую‑то на редкость героически‑кретиничскую направленность и окраску.
Я вернул пульт в шкатулку, и она сама собой стала закрываться. Хлебнув пива, я собрался обессиленно рухнуть в кресло, но тут крышка как раз встала на место и я снова увидел рисунок на внешней ее стороне.
Нет, в рисунке ничего не изменилось. Зато в рамке возникла надпись. Совсем короткая. На русском языке.
«Смерть или слава».
Недопитая банка с жестяным громыханием упала на пол, и из нее выплеснулась коричневая струя. Медленно‑медленно, как будто все сняли рапидом, и только потом показали мне. Обессиленно опустившись в кресло, я еще раз вспомнил своего бедового папашу. Точнее, одну из его привычных фразочек.
«Не горюй, Рома! Все не так плохо, как кажется. Все гораздо хуже.»
Вот только – кто поведал бы, как соотносятся с этой фразой сегодняшние события? Чем в конце концов обернется нажатие красной кнопочки – явлением джинна из бутылки, или просто безобидными кругами по воде?
В этот вечер я еле заснул. А слова с поверхности шкатулки так, по‑моему, и не исчезли. Исчезла сама шкатулка, уже под утро. Вместе с пультом. Только прозрачный пакет, вскрытый лазером, напоминал наутро о вчерашнем, и убеждал, что это все не сон и не горячечный бред.
Но Солнце беззаботно сияло над Волгой, и вовсе не думало распадаться на атомы от чьего‑то губительного удара.
Я в который раз выругался, и побрел снимать итоги ночной смены.

2. Шшадд Оуи, адмирал, Svaigh, линейный крейсер сат‑клана.

Адмирал был мрачен. Топорщил усохший от возраста гребень, сердито глядел на ряд экранов и ничего не видел. Кроме самих экранов. Пространство было чистым, если не считать далеких звезд из скопления Пста. Даже пыли почти нет – метеориты ее всю растащили, что ли?
– Ищите! – раздраженно проскрипел адмирал. – Он должен быть где‑то здесь!
Сканировщики приникли к головному вычислителю и масс‑уловителям. Чуткие приборы давно отследили возмущения в геометрии обычного пространства. Пространство искривлялось все сильнее и сильнее, готовое проколоться и впустить из‑за барьера какое‑то массивное тело.
«Какое‑то…– адмирал прижал к голове гребень. – Конечно, это корабль. И, конечно, это не корабль азанни и не корабль Роя. Птички прокалывают пространство несколько иначе. Да и корабли у них помельче, раз в три‑по‑восемь, судя по вероятной массе. А матовые сферы Роя вообще вываливаются из‑за барьера без всяких возмущений и без всякого предупреждения… В какие пределы Знания забрались их физики? Любой ученый‑свайг был бы рад освоить методы Роя, но Рой – есть Рой, его рептилиям не постичь. Сколько не бейся. Спасибо еще, что Рой союз держит крепко и за долгую историю войны с нетленными ни разу союз не нарушил.
Но чей тогда это корабль? Других птичек, тех что покрупнее? Цоофт? Или крейсер а'йешей? Нет, не может быть, слишком уж он массивен. И почему в эфире безмолвие? Давно бы уже назвались по субканалу и не заставляли холодеть кожу и топорщиться чешую…»
Адмирала легко было понять. Неизвестный корабль на границе контролируемой сфер‑территории – да еще такой крупный… И вдобавок – неизвестно чей. Хорошо, если это союзники… хотя, всякий союз рано или поздно кем‑нибудь нарушается.
Впрочем, какой резон союзникам восставать именно сейчас? Когда положение сильно усложнилось несколькими стремительными рейдами нетленных на сырьевые базы полярных секторов? Нетленные не принимают сдавшихся, это известно давно и всякому.
Крейсер сат‑клана свайгов продолжал нащупывать ломящийся из‑за барьера корабль. А тот не спешил, просто гнул и гнул пространство, даже некоторые звезды начали казаться фиолетово‑красными.
И вдруг бестелесный космос смялся, как линялая кожа, предостерегающе заверещали датчики инверсного излучения и далеко впереди, в восьмерка‑шесть нулей кла, материализовался чужой корабль. Совсем чужой. Не цоофт, ни а'йеши, ни даже нетленные не могли быть его создателями.
Адмирал издал невнятное восклицание, уперся обеими руками в пульт и привстал из кресла.
– Мать‑глубина! – вырвалось у него. Приборы проецировали в голограммную муть экрана уплощенную и симметричную, похожую на наконечник древнего копья призму.
Эксперт‑подклан уже задействовал щит. Крейсер свайгов готовился отразить удар и ответить на него… если, конечно, этот не пойми чей корабль вздумает атаковать.
А вполне может вздумать: он раз в два‑по‑восемь больше корабля свайгов. Раз в два‑по‑восемь больше линейного крейсера сат‑клана, отколовшегося от армады, ушедшего в разведку по зыбкому следу возмущенного пространства. След привел их сюда. К периферийным системам на самом краю разлохмаченного спирального рукава. К гибели или важной информации, а к чему именно – станет ясно в ближайшее же время.
Но чужой корабль не собирался атаковать. Вывалившись в обычное пространство и мощным импульсом уняв энергетическую свистопляску, он просто уходил прочь, не меняя ни скорости, которую обрел в момент прокола барьера, ни направления.
– Он уходит, мой адмирал! – доложил ведущий смены. Ведущий, щуплый пожилой свайг, пребывал в растерянности.
– Рассчитайте стабильную траекторию… Будем преследовать! – принял решение адмирал.
Спустя некоторое время гигантский тор крейсера сат‑клана изверг преобразованную энергию в равнодушную космическую глубину и пустился по незримому следу, который оставляла похожая на наконечник копья призма.
Беглец шел на досветовой. Зачем – непонятно. Адмирал терялся в догадках. И еще – гадал, что происходит сейчас в штабах союза? И в штабе нетленных?
Он не верил, что появление такой громадины в контролируемой сфере останется незамеченным. Шшадд Оуи был для этого слишком опытен.
И поэтому он просто вызвал Распределитель по закрытому каналу. Все‑таки по закрытому. Но это вряд ли спасло бы ценнейшую информацию от разглашения. Сейчас важнее была не секретность, а скорость, с которой информация доберется до штабов и до Галереи сат‑кланов, до вершителей.
Адмиралу ответили почти сразу.
– На канале…
– Линейный крейсер армады, адмирал Шшадд Оуи, мой вершитель!
– А, Шшадд! Что у тебя? Что‑нибудь срочное?
Вершитель Наз Тео, родственник по восходящей, и в некотором смысле – добрый приятель адмирала. Когда‑то Наз тоже водил в бои крейсер армады, пока не возвысился и не был замечен с Галереи. К чести его, старых знакомцев Наз не забыл и не зазнался на высоком посту.
– Очень срочное, Наз. Чужой корабль.
Адмирал увидел, как встопорщился гребень вершителя. Мгновенно, словно свайг настиг жертву, на которую охотился.
– Нетленные?
– Нет, – уверенно ответил адмирал. – Также и не оре, и не дашт. Я никогда прежде не видел таких кораблей.
Вершитель колебался очень недолго. Случай не тот.
– Я созываю экстренную Галерею. Шли материал.
– Уже, на подканале.
Наз так и не опустил гребня. Он с тоской взглянул на адмирала, и прежде чем отключиться, негромко спросил:
– Скажи, Шшадд… Это могут оказаться Ушедшие?
Адмирал не спешил с ответом. Но честно выложил все, что думал:
– Могут. Эксперт‑подклан провел первичный анализ данных сканирования… Утверждать однозначно нельзя, ведь до сих пор нам встречались лишь жалкие обломки техники Ушедших. А тут – целый корабль. И прекрасно сохранившийся. Но если это действительно их корабль, Ушедшим придется сменить имя на «Вернувшиеся».
Понимающе склонив голову, вершитель сообщил:
– Я высылаю на твое мерцание оперативный клин, три‑по‑восемь кораблей плюс флагман. Не упустите чужака… если сможете. Глубины!
– Глубины, мой вершитель…
«Если сможете, – эхом отдалось в сознании адмирала. – Вот именно – если сможем. Если это Ушедшие – их не сдержит и вся наша армада.»
И если в галактику вернулись лучшие воины на лучших кораблях, значит им и впрямь пора менять имя.

3. Михаил Зислис, оператор станции планетного наблюдения, Homo, планета Волга.

– И тут, значит, я прицеливаюсь… – Веригин даже показал как он прицеливается: плавно поднял обе руки, склонил голову чуть набок и прищурился. – Я уже вижу его в створе искателя…
– Тебе следовало стать актером, Лелик! – хмыкнул Зислис и зашуршал оберткой сигары. На Зислиса зашикали, а начальник смены даже раздраженно гаркнул со своего насеста перед головным экраном:
– Не перебивай, е‑мое! Что за манеры!
Начальник, сухопарый, как богомол, американер Стивен Бэкхем, полулежал на пульте, подпирая щеку костлявой ладонью и обратив к экрану бритый затылок.
Зислис вздохнул, но ни слова больше не проронил. Веригин все продолжал прицеливаться из воображаемого бласта в головной экран.
– Ну, прицеливаешься ты, и что? – не утерпела девочка‑телеметристка по имени Яна.
А с Веригина вдруг разом спал налет драматизма. Он глядел на экран с неожиданно проявившимся на лице недоумением, постепенно переходящим в озадаченность. Молчание становилось все более тягостным.
Наконец Зислис догадался взглянуть на экран. В следующий миг он вскочил, отшвырнул дорогущую сигару, словно это был одноразовый карандаш, и отпихнул ногой вертящийся стул.
– Это еще что?
Голос сорвался – наверное от волнения.
Теперь к экрану обернулись все.
К Волге стремительно приближалось какое‑то крупное тело. По перпендикуляру к эклиптике. Оно уже пересекло условную орбиту оранжерейного кольца и, судя по скорости, минут через пятнадцать должно было войти в стратосферу.
Это не мог быть грузовоз с Офелии. Во‑первых, грузовоз прилетал вчера, а во‑вторых рядом с этой громадиной грузовоз выглядел бы словно шарик для пинг‑понга рядом с подводной лодкой. Гость выглядел на диаграмме как светящееся пятно в ладонь величиной, тогда как объекты до пяти миль в диаметре отображались единственным пикселом, крохотной яркой точкой.
– Твою мать! – восхищенно сказал Суваев. – Комету, что ли, прозевали?
Бэкхем покосился на него дико и очумело.
Это было попросту невозможно. Тело такого размера телеметристы засекли бы еще за орбитой Луны, но по данным телеметрии к Волге вообще никакие тела и не думали приближаться. А появление гостя на головном экране означало что он невидим для приборов дальнего обнаружения и что скоро он станет заметен любому зрячему волжанину. Правда, заметен не из Новосаратова: гость, похоже, намеревался снижаться точно над центром единственного континента.
Бэкхем уже стряхнул оцепенение и срывающимся голосом вызывал патрульные ракетопланы.
Покачав головой, Зислис некоторое время понаблюдал за эволюциями светлого пятна на экране.
– Если я что‑нибудь в чем‑нибудь понимаю, он переходит в горизонталь. Правда, чересчур плавненько.
– В горизонталь? – недоверчиво переспросил Веригин. – На такой скорости?
– Скорость он гасит. Да и не в скорости дело.
Зислис оторвал взгляд от экрана и в упор поглядел на Веригина.
– Что‑то мне подсказывает, Лелик, что этой штуковине скорость не помеха. Даже на горизонтали.
Веригин сдавленно промолчал. Девочки‑телеметристки трещали клавишами, как угорелые, и Зислис сразу заподозрил очередные новости.
Так и есть: телеметрия засекла еще одного гостя. Размером поскромнее, но тоже не маленького. Идеально очерченный тор, слабо мерцающий на фоне звездной россыпи.
– Твою мать!!! – заорал Суваев вскакивая. Секунду он стоял у своего пульта, потом схватил со спинки кресла куртку и опрометью бросился к выходу.
– Э! Э! – запротестовал Бэкхем, начальник смены. – Ты куда?
Суваев замер, уже в дверях. Обернулся.
– Сначала домой, за семьей. А потом – на космодром.
Все в сухопаром американере – от голоса до позы – выражало демонстративный протест поведению подчиненного. Как старший Бэкхем не мог допустить, чтобы смена разбегалась. Да еще в такой горячий момент.
– Оператор Суваев, вернитесь на рабочее место!
Официальный Бэкхем выглядел жалко, если честно. Но Суваев сейчас не испугался бы и Тазика.
– Место? – рявкнул он зычно. – Какое, ядрить, место? Вы знаете что это? – Суваев ткнул пальцем в материализованный телеметрией бублик на экранах и скользнул взглядом по коллегам, рассредоточенным по всему залу. – Не знаете? А я знаю. Это линейный крейсер свайгов.
И Суваев стремительно выбежал за дверь.

4. Юлия Юргенсон, старатель, Homo, планета Волга.

Юльку отчаянную знали везде. По всей Волге. А уж на космодроме ее знал и боготворил каждый ангарный пес, потому что собак Юлька любила сильнее, чем людей.
Впрочем, космодромная братия Юльку тоже любила. Даже двинутые на прыжках с парашютом ребята с Манифеста.
Сейчас Юлька направлялась именно на Манифест. Серые пузыри космодромных модулей остались далеко на западе; вместо траченной маневровым выхлопом земли под ногами шумела нетронутая трава. Манифест, старый аэродром, прибежище фанатов‑парашютистов. Неизвестно отчего, но на Волге каждый двадцатый становился фанатом‑парашютистом, и от желающих приобщиться к старинному виду спорта не было отбоя. Зубры Манифеста быстренько организовали платные прыжки и обучение новичков. Нельзя сказать, чтобы Манифест приносил особую прибыль: все денежки без остатка съедались ценами на горючее для двух архаичных бипланов и винтокрылого монстра «Шмель‑омега». Кроме того, эти атмосферные летуны периодически требовали ремонта и запасных частей, которые ввиду антикварности тоже стоили немало. Кроме того, каких‑то денег приходилось платить тройке авиатехников и двум пилотам, потому что авиатехники и пилоты, как и всякий живой индивидуум, иногда испытывали голод и жажду, а кормить бесплатно на Волге перестали сразу же после возведения шпилястых корпусов директората. Причем голод голодом, но жажда у этих наземных авиаторов порой принимала такие колоссальные формы, что пилоты и техники наутро просто не в состоянии были явиться на летное поле, и за штурвал приходилось сажать кого‑нибудь постороннего. Та же Юлька‑отчаянная довольно часто пилотировала бипланы и винтокрылого монстра «Шмель‑омега». Просто так, из желания полетать на древних аппаратах.
За это Юльку любили на аэродроме еще сильнее.
Плосковерхая, с зубцами, похожая на большую шахматную ладью башня Манифеста вставала прямо из травы. Вокруг ютились низенькие домики, больше походившие на бараки, где маньяки‑парашютисты вечерами после прыжков глушили водку и распевали песни. За башней располагался бар «Медуза» (Юлька сначала удивилась, у воздушного люда – и вдруг морское название, но потом выяснилось, что медузой называется какой‑то особенный причиндал для парашюта) и волейбольная площадка, а еще дальше – автостоянка. Машины с гравиприводом обыкновенно жались ближе к бару, а колесные беспорядочным стадом застывали в кустах ракит и плакучей жимолости. Ночью в жимолости орали соловьи и пересмешники, даже развеселые горластые песни гуляющих прыгунов их не пугали.
Чуть в стороне от башни вдоль кромки летного поля выгибались лоснящиеся спины куполов над ангарами‑капонирами, прибежищем летной техники.
На этот клочок целины у самого Новосаратова никогда не садились звездолеты – им хватало пыльного простора космодрома. Сюда не садились планетолеты старателей и стратосферные джамперы‑ракетопланы патруля. Даже Юлька, свой человек на Манифесте, не позволяла себе сажать кораблик, гордо зовущийся «Der Kenner», «Ценитель», на дикие травы старого аэродрома. Всегда снижалась на границе посадочной зоны частного сектора и к башенке прыгунов топала пешком.
Как сегодня.
– Спортсмены, записавшиеся на восьмой взлет приглашаются на старт… – донес ленивый ветерок. Юлька ускорила шаг.
«Шмель‑омега» с открытой задницей‑рампой лениво вращал винтом на старте. На дорожке перед башней нестройной толпой переминались местные завсегдатаи; от разноцветных пестрых комбинезонов рябило в глазах. На верхушках шлемов у некоторых диковинными гребнями торчали трубки видеообъективов – Юлька сразу поняла, что прыгать собираются зубры, ГА‑шники. Воздушные акробаты. Которые перед раскрытием из собственных тел и конечностей составляют разнообразные фигуры и комбинации фигур. С поверхности все это выглядело весьма впечатляюще, при условии, что наблюдатель обладал достаточно острым зрением или, на худой конец, широкоугольным телевиком. Сейчас народ ждал, пока воздух над аэродромом очистится. А пока воздух над аэродромом цвел десятком выпуклых полусферических куполов, а где‑то далеко на востоке трудолюбиво жужжал биплан.
Перворазников всегда бросали на полусферических куполах с принудительным раскрытием. Примерно треть из перворазников забывала отключать автоматику запаски после раскрытия основного, и с какого‑то момента падала под двумя куполами, похожими на развалившиеся створки морской раковины такураллии. Сходство усиливалось тем, что купола запасок обычно были светлее ткани основных; а у такураллий одна из створок всегда грязная – та, что погружена в ил. Красивое зрелище, думала Юлька, но зубры‑акробаты почему‑то отпускали в адрес таких незадачливых прыгунов‑«моллюсков» язвительные замечания.
Юлька ступила на дорожку и помахала рукой. Ей замахали в ответ, и со старта, и с площадки перед башенкой, где на креслах или просто стоя дожидался своей очереди парашютный люд. Громкоговоритель усталым голосом Ирины Тивельковой призывал:
– Костя Зябликов, срочно подойди на Манифест. Костя Зябликов, срочно подойди…
С Юлькой здоровались, перемигивались, кто‑то уже тащил ее к освобожденному креслу; Юлька, смеясь, упиралась: ей нужно было подняться в башенку, на самый верх, в стеклянное гнездо Ирины, откуда велось наблюдение за прыжками.
Одного из перворазников принесло к самой границе поля; он быстро опускался к колышущейся траве, безучастно повиснув на стропах.
– Ноги вместе! Ноги вместе! – хором заорали со старта.
Перворазник встрепенулся, свел ноги и волей‑неволей принял приемлемую для благополучного приземления позу. Старт придирчиво пронаблюдал за касанием; перворазник, не забывший, кстати, вовремя отключить автоматику запаски, снизился, взъерошил траву, не удержался на ногах и упал, но купол погасил удачно и по земле его не протащило ни метра. Руки‑ноги он явно сохранил в целости, и получил со старта несколько одобрительных реплик вкупе с мнением, что «из этого будут люди».
Мало помалу небо очистилось, перворазники под парными и одиночными куполами приземлялись, собирали парашюты в охапки и сбредались в обнимку с этими текучими комами к старту. Два инструктора шли по полю, поддерживая парнишку, который заметно хромал, а здоровый перворазник тащил за ними следом сразу три купола. Два темных и один посветлее.
Пора было уже объявлять очередной взлет, но громкоговоритель молчал. Народ на старте нетерпеливо поглядывал на стеклянное гнездо Ирины.
Юлька поднялась наверх и толкнула подпружиненную дверь. Гнездо Ирины пронизывал хрустальный, чудившийся плотным и материальным дневной свет; его очень хотелось потрогать, и так и казалось, что ладони вот‑вот ощутят что‑то прохладное и упругое.
– Эй, на бом‑брамселе! – зычно заорали снизу. Казалось, что вот‑вот задрожат несчастные стекла. – Взлет давай, да‑а?
Ирина неотрывно разглядывала некую точку в пространстве; Юльку она вроде бы и не заметила. Еле заметно склонив голову, Ирина Тивелькова внимательнейшим образом вслушивалась в чьи‑то переговоры. Расположенный где‑то под столом репродуктор исходил голосами. Интонации и скороговорка очень напоминали репортаж с финального баскетбольного матча.
– Бэкхем, Купцевич, я его вижу! Прет на восток, к побережью, высота – около двенадцати. Боже, ну и инверсия!
– Представляю, какая начнется свистопляска в центральных районах!
– В центральных? Да там и поселений‑то нет.
– Дурень, я о бурях. Он же атмосферу баламутит…
– А‑а‑а… Верно.
– Он снижаться не перестал?
– Нет. Если не будет маневрировать, снизится к самому океану, за Фалагостами.
Юлька, сдвинув брови, прислушивалась. Снаружи нетерпеливо покрикивали заждавшиеся парашютисты. Вдруг в гул переговоров вплелся близкий и отчетливый голос пилотов «Шмеля».
– Ир, ну чего там? Чего тянешь?
Ирина очнулась, потянулась к переговорнику местной связи и посоветовала:
– Ребята, послушайте‑ка волну наблюдателей космодрома.
В тот же миг кто‑то на космодроме истошно завопил:
– Вот! Глядите! Он уже виден!
– Где? Где?
– На западе, где же еще?
Ирина обернулась и поглядела на запад. Юлька тоже. Далеко‑далеко, у самого горизонта, на фоне умопомрачительной голубизны волжского неба чернела продолговатая черта; черту обнимал светлый расползающийся шлейф. Похоже, к Манифесту спешила буря. Торнадо, смерч, или еще какая напасть.
Давно на Волге не случалось бурь.
– Да что это такое, мама дорогая? – растерянно спросила Ирина и невпопад поздоровалась: – Здравствуй, Юля.
– Привет, – отозвалась Юлька, не отрывая от горизонта заинтригованного взгляда.
Буря с запада накатывалась так стремительно, что вскоре стала заметна не только с башни – парашютисты на старте поутихли, перестали орать и выбежали метров на сто в поле, чтоб удобнее было смотреть. Чтоб строения обзор не закрывали.
А небо на западе исходило вихрями. Бурлил воздух. Взбешенная атмосфера расцветилась всеми красками, от фиолетовой до густо‑вишневой, текучие клубы, похожие на концертный дым, вырывались из эпицентра и отвоевывали у ровной голубизны кусочек за кусочком.
И это пугающее великолепие распространялось по небу с ошеломляющей скоростью. Только что было безобидной черточкой на горизонте – и вот уже заняло полнеба.
А потом в самой гуще вихрей вдруг наметился просвет, и там мелькнуло что‑то темное, осязаемо плотное; постепенно просветов становилось все больше, вихри и клубы оттеснились к горизонтам, а в небе над Манифестом распласталось что‑то огромное, что‑то застившее солнце и бросившее на окрестности аэродрома необъятную тень. Оно походило на гигантский летающий город, только вместо миллионов огней оно было испещрено миллионами темных точек. Более темных, чем основное тело вторгшейся в небо Волги неизвестности. И оно летело на восток, быстро‑быстро.
Юлька поглядела на летное поле – трава волновалась и кипела на ветру, парашютисты разбежались, кого‑то сбило с ног. Легкий «Шмель» развернуло и влекло вдоль дорожки, тащило по растрескавшемуся покрытию; винт вертолета вращался натужно судорожно, дергал лопастями. Заросли вокруг домиков, обиталище соловьев и пересмешников, кто‑то словно причесал невидимыми граблями и безжалостно придавил к грунту.
А башня Манифеста стояла, как ни в чем не бывало. «Крепко же ее возвели! – подумала Юлька растерянно. – А что сейчас с „Ценителем?“
Гигант проносился над аэродромом добрых три минуты. А потом в небе остался только белесый инверсионный след, совершенно необъятный и выглядящий как разлохмаченный шарф местного атланта. Беспорядочные порывы ветра утрачивали былую свирепость. Застрявший в кустах «Шмель‑омега» перестал бешено раскачиваться и скрипеть. Винт его намертво заклинило, двигатель заглох, а из кабины осторожно выбирались очумелые пилоты.
– Hol's der Teufel! – пробормотала Юлька. – Что это было, Ирина?
Тивелькова наконец оторвала взор от неба за стеклом своего гнезда.
– Что? Я думаю, это корабль чужих.
Юлька хлопала глазами. Господи, да что понадобилось чужим на Волге? Или, опять свайги за бериллием пожаловали?
Рация продолжала транслировать разговоры на космодромном посту и голоса пилотов патруля.
– Пятый, что гость?
– Снижается. Он уже над океаном. Да, и скорость его стремительно падает.
– Как океан? – поинтересовался кто‑то.
– Штормит, – коротко ответил патрульный. – Потрясающее зрелище. Жаль, Фломастер не видит, он бы оценил.
– Крейсер свайгов не снизился?
– Нет, висит в ближнем космосе. Кажется, он просто наблюдает.
– Наше счастье… – проворчал тот, кто только что интересовался состоянием океана.
– Свайги! – встрепенулась Ирина. – Ну, точно, опять бериллию желают!
Юлька с сомнением покачала головой.
– Я знаю, у них огромные корабли. Но не такие же! Этот больше некоторых астероидов из внешнего пояса, ей‑ей! Да и слышала, что они говорят? Свайги на орбите остались.
– А это тогда кто?
– Ты у меня спрашиваешь? – вздохнула Юлька. – Откуда мне знать, а Ир?
Тивелькова потянулась к радиомикрофону; по Манифесту разнесся ее голос, усиленный электроникой:
– Народ, я думаю самое время расползаться по домам. Заваривается каша, и тут явно замешаны чужие. Костя Зябликов, подойди же в конце концов на Манифест!
Юлька спохватилась:
– Пойду‑ка я к своему кораблю…
– Погоди, – Ирина встала и защелкала чем‑то на пульте. Светящие глазки гасли целыми секциями. – Я тебя подброшу. Мне все равно мимо космодрома.
– Я подожду у твоего вездика, – сказала Юлька. Ей почему‑то очень захотелось наружу, под открытое небо.
Внизу она чуть не столкнулась со спешащим и озабоченным Зябликовым. Зябликов был упакован в ядовито‑желтый комбинезон воздушного акробата.
– Привет, – бросил Костя впечатленно. – Видала, а?
И помчался вверх, к Ирине.
– Видала, – вздохнула Юлька ему вслед. – Все видала.
Ирина и Зябликов спустились минут через пять. На космодроме они оказались еще через пять. Юлькин «Der Kenner», похожий на двадцатиметровый бумеранг, крепко и надежно стоял на опорах. Но Юлька заметила: под крылом, обращенным к востоку, опоры на добрую пядь ушли в слежавшуюся, а значит очень плотную землю.
«Ветер», – поняла Юлька и внутренне содрогнулась, прикинув его силу.
До ее заимки было двадцать минут лету. Предстартовый тестинг и разгон занял вдвое меньше.
Еще сверху она заметила на посадочном пятачке знакомый овал савельевского «Саргасса».

5. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

Юлькин «бумеранг» ни с чем не спутаешь. Я выскочил из корабля и, заслонившись ладонью от назойливого света, глядел как она снижается. Снижалась Юлька отчаянно и лихо – не зря прилипло к ней прозвище. Торможение начала километра за полтора до площадки, но ее «бумеранг» строили с учетом атмосферной аэродинамики, так что косые полосатые крылья работали в полную силу. Села она мастерски, погасив горизонтальную скорость коротким маневром – задрала нос «бумеранга», одновременно касаясь площадки задними опорами.
Я вышел из шлюза. В крыле «бумеранга» открылся овальный люк и я увидел Юльку Юргенсон, старателя и пилота, владелицу одного из семи частных звездолетов Волги.
– Ты видал? – без всякого приветствия начала Юлька. – Видал эту штуковину?
Почему‑то я сразу понял – о чем она, и мрачно кивнул.
Отчего мрачно? Да оттого что это именно я, а не кто‑нибудь другой позавчера нажал на красную кнопку. Кнопку, единственную на загадочном инопланетном приборе. Увидеть связь между нажатием этой кнопки и визитом звездного корабля чужих нетрудно. Когда я перехватил космодромные переговоры и убедился, что громадина идет точно на мою заимку, я тотчас прыгнул в «Саргасс» и дал деру. Я уже представлял гигантский кратер у подножия Каспийских гор – не то от оружия призванного демона, не то от падения его же. Впрочем, зачем ему падать и разбиваться, демону?
Но я ошибся – корабль чужих прошел над моей заимкой, ничего не повредив. Над заимкой, над горами, над побережьем. И тогда я догадался, что он летит на мой островок. И связался со Швеллером.
А теперь эта громадина зависла над моим островком, и ни с места. Уже минут десять. А то и больше, я наблюдал за ней через сателлита, пока не заметил снижающуюся Юльку.
– Боюсь, Юля, это из‑за меня, – скорбно сказал я и поморщился, до того по‑дурацки это прозвучало.
Юлька с сомнением уставилась на меня. Она явно решала – не повредился ли я умом от излишних треволнений? Понять, что эта штука пройдет как раз над моей заимкой было нетрудно, если она точно отследила полет корабля чужих.
– Из‑за тебя? – переспросила она. И, видимо решив, что я еще не окончательно сбрендил, потребовала: – Объяснись.
Я вздохнул. Слава богу. Она не стала крутить пальцем у виска или ласково спрашивать у меня как я себя чувствую. Она поверила – если я произнес эти невозможные с точки зрения любого волжанина слова, значит за ними что‑то стоит.
– Позавчера вечером я откопал… не сам, конечно, откопал, орлы мои откопали, запаянную в пластик шкатулку. Я так думаю, мейд ин чужие. И очень, думаю, старую. Я ее открыл.
– Псих, – прокомментировала Юлька. – Но ты продолжай, продолжай…
– Там был пульт. Вроде дистанционки к «кротам» и «гномам». Только кнопка всего одна. И, ясен пень, красная.
– И ты, ясен пень, ее нажал, – без тени сомнения сказала отчаянная. – Ты точно псих, Рома.
– А что мне оставалось? – огрызнулся я без всякой злобы. – Ты бы не нажала?
– Нажала бы, – спокойно уверила меня Юлька. – Я же отчаянная.
Я нервно поскреб подбородок.
– Ну, и что думаешь? Сегодняшний визит и моя находка связаны? Или нет?
– Скажи‑ка, – поинтересовалась Юлька. – А шкатулку ты откопал на большой заимке? Или на островке?
Я изумленно уставился на нее.
– Ты знаешь?
Юлька фыркнула.
– Что я – полная дура по‑твоему, что ли? Думаешь, у меня нет левых заимок?
– А есть? – дурак‑дураком спросил я.
– Две.
Ну, Юлька! Ну, дает! Но осторожность моя всем известная, тут же подвигла на уточняющий вопрос:
– А кроме тебя кто‑нибудь знает?
– О чем? – Юлька хитро глядела мне в глаза, и взгляд ее тем не менее оставался невинным‑невинным. – О моих заимках или о твоей?
Я помялся.
– Ну, и о твоих тоже.
– Думаю, знает. Ты не проводил сравнительный анализ породы на Каспии и на островке?
– Проводил, конечно…
– И, думаешь, в фактории не заметили, что ты таскаешь руду вовсе не с Каспия?
Я даже рот раскрыл. Господи, ну и балбес же я. Кстати, и патрульник я, строго говоря, не в первый раз увидел со своего островка. Так что, выходит моя тайна – вовсе не тайна? Но почему же тогда директорат молчит?
Хотя, постойте… Директорат ведь тоже платит налоги. С каждого рудника на планете. И довольно высокие. Значит… левые заимки выгодны и директорату. Руду они продают, а налогов не платят. Тля, умник! Мечтатель, тля!
Я тоскливо вздохнул. Выходит, с Луной моя задумка накрылась. Точнее, в том виде, в каком я ее просчитывал – накрылась.
– Судя по твоему несчастному виду, и по тому, что эта штуковина зависла над… ну, в общем, зависла в известной нам точке над Фалагостами, шкатулку ты откопал именно там, – констатировала Юлька. – Что ж. Картинка стройная, хотя я бы не взялась утверждать на все сто, что это ты призвал в гости чужой звездолет.
Я промолчал.
– Пошли в купол, – проворчала Юлька. – Торчим тут, как три тополя…
– Два, – поправил я.
– Какая разница…
Мы подошли к шлюзу, и тут я заметил на сером спектролите колпака темно рыжее расплывчатое пятно. Знаем мы эти пятна… И знаем, отчего они возникают.
От выстрела из бласта навылет. Кровь толчком выплескивается из прожженного канала. Наверное, у меня сделался очень красноречивый взгляд. Юлька на меня покосилась, набирая входной код.
– Чего уставился? К тебе гости, что ли, не ходят?
– Ходят, – пробормотал я. – А с сегодняшнего дня еще и летают…
Шлюз с шипением отодвинул бронеплиту и убрал перепонку.
– Входи… Рома, – со вздохом пригласила Юлька.
Я вошел. Все еще под впечатлением внезапно открывшихся вещей. Ну, Юлька, ну, проныра! Ничего от нее не скроешь.
Внутри я сразу же повалился на диван, а Юлька принесла бутылку сухого.
– Ого! – удивился я. – А по какому поводу?
Вино, понятно, стоило на Волге приличных денег. Куда дороже пива. Но Юлька любила вино, и некоторый запасец у нее всегда имелся. Иногда она и меня угощала, чаще всего после бурной ночи в этом самом куполе. Во‑он там, за занавесочкой, на просторном юлькином ложе, куда можно друг подле друга втиснуть человек двадцать нормальной комплекции. Правда, последние пару месяцев таких ночей не случалось, а Юлька подозрительно много времени проводит с Куртом Риггельдом.
– Повод простой, – объяснила Юлька с леденящим душу спокойствием. – Что‑то подсказывает мне, что нам вскоре придется улепетывать с Волги во все лопатки и ускорители.
– Чужие? – догадался я.
– Конечно! Ты слышал переговоры? Там еще крейсер свайгов на орбите торчит. Мне кажется, он там не в одиночестве.
М‑да. Логично. Если вслед за необъятным гостем притащился крейсер свайгов, значит жди целый флот. Знаем, читали хроники. Сожжение Рутании, бой в системе Хромой Черепахи… Теперь там только пыль клубится. Много‑много лет подряд. И звездные корабли – человеческие, по крайней мере – обходят эти районы космоса далеко стороной, предпочитая дать солидный крюк, но не влезть в зону какого‑нибудь неведомого излучения.
Юлька разлила вино по высоким бокалам и вдруг спохватилась:
– Кстати! А не послушать ли нам космодром?
Она опрометью метнулась в рабочий отсек и завела трансляцию со своего «бумеранга» на акустику купола.
Я чуть не оглох. Сразу же.
– …цать пять кораблей! Двадцать пять! Это же целый флот, ядри вас всех направо и налево!!!
– Успокойся, Стив, двадцать пять – это еще не флот. У Рутании воевали без малого четыре тысячи.
– Спасибо, успокоил! – не унимался Стив (кстати, я узнал его: американер Стивен Бэкхем, служащий космодрома, редкий, надо сказать, зануда). – Чтоб распылить Волгу хватит и трех крейсеров!
– Кто это тебе сказал? – насмешливо осведомился незнакомый голос.
– Суваев сказал, – проворчал Стив. – Он у нас спец по свайгам.
– Надо же! – хмыкнул собеседник с неприкрытой иронией. – Спец! Оказывается, у нас есть спецы по чужим?
Тут вклинился кто‑то явно из директората:
– Прекратите болтовню на канале!
Голос был брюзгливый и показушно озабоченный.
– С нами пробовал кто‑нибудь связаться? Я имею в виду… э‑э‑э… гостей.
– Нет, – коротко, и, кажется, неприязненно ответил Бэкхем. – Кстати, звездолеты директората готовы к старту.
– Отлично. Если будет попытка связаться, немедленно переключать на закрытый канал! По приоритету «экстра».
– Понял, – так же коротко отозвался Бэкхем. – Что нибудь еще, сэр?
– Сэр! Какой я тебе сэр? Дежурь давай, и не задавай идиотских вопросов.
Юлька, слушавшая все это с бокалом в руке, тихонько присела на диван.
– Все ясно. Директорат готовится смотаться с Волги. Звездолеты‑то их уже под парами, – заявила она убежденно.
– Твой, между прочим, тоже под парами, – заметил я пригубив вино. Несмотря на ситуацию, я еще был в состоянии получать удовольствие от вина. Прекрасного, надо сказать, вина. «Траминер Офелии», двенадцать спирта, полтора сахара, в меру приглушенный букет полевых трав с легкой примесью тонов меда и подсолнечника.
– Как и твой, – Юлька по обыкновению не осталась в долгу. – На их месте любой бы разводил пары. Любой, у кого имеются мозги, а у директората мозги имеются, можешь не сомневаться. С совестью – да, туго, но не с мозгами.
Тут она права. На все сто. Я вздохнул. И мы стали слушать дальше.
В общем, у Волги, как это водится у чужих – вроде бы из ниоткуда вынырнул небольшой флот. Двадцать четыре крейсера, похожих на исполинские бублики и еще один бублик, малость вытянутый, эдакий гигантский эллипс. Флагман, превышающий размерами обычные крейсера почти вдвое. Все они рассредоточились вблизи Волги по сложной системе взаимоперекрывающихся орбит.
А суперкорабль, появившийся первым, неподвижно висел над моим островком. Кажется, флот свайгов пас именно этого пришельца. Пока пас без единого выстрела – или чем там обмениваются звездолеты чужих в бою?
А потом кто‑то вызвал меня по внутреннему каналу. Вызвал терминал «Саргасса». А сделать это возможно было только из моего купола.
Изумление мое переросло всякие пределы, а вместе с изумлением во мне медленно стала закипать злость. Опять гости, е‑мое! Ей‑право, надо ставить охранку, да не простую, а с самонаводящимися бластами, чтоб любого чужака сжигали в пепел к чертям собачьим. Без предупреждения. Нечего соваться на частную территорию!
Я настучал на Юлькиной клавиатуре пароль, и на экране возникла хорошо знакомая мне рожа. Некто Плотный, в миру – Феликс Юдин. Бандит и убийца, не заработавший за всю жизнь ни копейки. Он умел только отнимать и убивать. И дружки его – тоже. Меня его банда до сих пор не трогала. Везло, наверное.
– Ты удрал, Сава, – с угрозой сказал Плотный.
Терпеть не могу, когда меня называют Савой.
– От кого?
– Ты удрал, скотина! – Плотный грохнул по пульту рукоятью бласта. – Вместе со своей скорлупкой удрал. Кто тебя предупредил?
Я не успел ответить – Юлька прервала связь. Я вопросительно взглянул на нее.
– Наши корабли, – сказала она с неприкрытой тревогой. – Представь, сколько людей сейчас мечтают убраться с планеты?
Черт возьми! Быстро Юлька соображает. Действительно, сколько? Да сколько есть на Волге – столько и мечтают. А кораблей, как известно, – раз, два, и обчелся.
– Взлетаем, Рома, – Юлька вскочила и заметалась по куполу, что‑то собирая. – Помоги мне, и бери только жратву.
Она швырнула мне пластиковый пакет‑заплечник.
– У тебя как с горючим?
– Почти под завязку, – угрюмо ответил я, приседая у холодильника. – В четверг заправлялся.
– Это хорошо, – сказала Юлька. – А у меня только полдозы.
Я покосился на нее. На что она, черт возьми, намекает? Что придется уходить отсюда своим ходом, на наших скорлупках? А, впрочем, что нам останется, если чужие действительно разнесут Волгу на атомы и при этом не тронут нас?
– Снимем контейнеры с твоего, – предложил я. – Мой быстрее, и вообще понадежнее.
– Наверное, – согласилась Юлька. – Только не сейчас. Сначала облетим заимки, сколько успеем. И братцев‑летунов нужно предупредить, причем всех. Да что ты копаешься, Ром, выгребай все подряд, кроме уже откупоренных!
Банки как попало рушились в пакет.
Облететь заимки. Черт, сам бы ни в жизнь не догадался. Может, наш мир и помойка, но хорошие ребята есть и здесь. Хотя и мало их. И – увы – не у всех хороших ребят есть собственные звездные корабли. Чистякова надо обязательно вывезти, Семецкого, Мишку Зислиса с космодрома. Хотя, нет, Зислис и сам справится – старый космодромный волк, неужели он не проникнет на борт звездолетов директората?
Бегом, забросив на плечо тяжелые пакеты с провизией, мы выскочили из купола. Юлька даже шлюз закрывать не стала.
Вдали, у самого горизонта, к заимке неслось множество вездеходов. Штук пятьдесят, не меньше.
– Быстрее! – рявкнула Юлька. – Ты стартовую не гасил?
– Гасил, – растерянно выдохнул я, открыл внешний люк и швырнул пакет в тамбур.
– Ну и дурак, – крикнула моя отчаянная спутница, взбегая по крылу «бумеранга». – Шевелись, еще успеешь.
Я, казалось, стремился опередить собственные мысли. Каюта, кресло, пульт, предстартовые тесты… Готовность!
Зачем я ее погасил, сев у заимки Юльки? Сам не пойму. Эконом, тля. Не догадался, что за корабли быстро начнется драка. Юлька, вот, догадалась. Хотя, стоп, она тоже не сразу догадалась. Но и стартовую не погасила – с другой стороны.
«Саргасс» рванулся в небо, когда ближайшие вездеходы приблизились километра на полтора. Кажется, по мне стреляли – по мне и по юлькиному «бумерангу» тоже.
Но к счастью – взлетающий звездолет слишком быстрая мишень для живого стрелка. Даже такая утлая скорлупка как «Саргасс» или «бумеранг».
Я оживил модуль связи.
– Наконец‑то! – фыркнула Юлька. – Не поджарили?
– А ты принюхайся, – посоветовал я мрачно.
– Вызывай Василевского, Смагина и Риггельда.
– А Хаецких?
– А Хаецких вызову я. И Шумова тоже. Все, до связи.
Юлька отключилась.
Молодец она все‑таки, Юлька отчаянная. Действительно молодец. Если у меня когда‑нибудь будет сын, то только от такой матери.
К тому же, Риггельда она доверила вызывать мне.

6. Ххариз Ба‑Садж, премьер‑адмирал, Svaigh, флагманский крейсер сат‑клана.

– Глубины, мой премьер!
– Глубины, Шшадд! Без чинов. Докладывай, что здесь стряслось.
– Польщен… Ххариз.
Адмирал Шшадд Оуи, командир линейного крейсера армады, того самого крейсера, который засек приближение чужого корабля, прижал к голове гребень, плотно‑плотно. Правду говорят, что Ххариз Ба‑Садж, потомственный Сат, прожженный и опытный вояка, ненавидит церемониал, а о свайгах судит только по боевым заслугам.
– Чужой корабль вошел в атмосферу планеты, снизился до посадочной высоты, практически нулевой, и пребывает в полном покое вот уже два‑по‑восемь нао. Никакого фона и никаких активных действий. Он просто завис над океаном. Точнее, над крохотным островком в океане. – Адмирал Шшадд пошевелил горловым мешком, что должно было отразить некоторою шутливость последующей фразы. – Там такая уютная бухта, Ххариз, прям Берег Рождений на Свайге!
Премьер тоже пошевелил мешком, показывая, что принял шутку.
– Что докладывает эксперт‑подклан?
Адмирал подобрался.
– Высокая вероятность, что это звездолет Ушедших. Порядка семи восьмых.
– Как его засекли?
– Отследили нарастающую кривизну пространства, мой… а‑а‑а… Ххариз. Просчитали возможную массу – сначала решили, что ошибка в расчетах. А потом стало не до расчетов, мы его просто увидели. Я много повидал, но Мать‑глубина! Мне стало страшно. Этот корабль в восемь с лишним раз крупнее флагмана!
– Никто из союзников не строит таких.
– А нетленные?
– Нетленные… – протянул Ххариз. – На Галерее сейчас переполох. Похоже, что нетленные вообще не строят кораблей. Они сами себе корабли.
– То есть? – не понял адмирал Шшадд. – Они что, биомеханы?
– Сложнее, Шшадд. Помнишь многослойную полевую защиту вокруг их стандартных крейсеров?
– Конечно! – гребень адмирала на миг шевельнулся, но, не успев встать и расправиться, вновь плотно приник к чешуйкам на макушке.
– Оказалось, что под этой защитой вообще нет кораблей. Эксперты Галереи считают нетленных энергетической формой жизни. По последним данным.
Адмирал не слишком удивился. Он знал, что нетленные настолько чужды союзу, что разница между свайгами и любой из четырех остальных рас попросту стирается, делается незаметной.
Неизвестно откуда именно пришли нетленные и их расы‑сателлиты, оре и дашт. Из каких далеких галактик – не угадаешь. Откуда‑то из Ядра. А теперь оказывается, что у нетленных даже тел нет. Воистину – нетленные! А недавние дерзкие налеты на полярные секторы кое‑что прояснили относительно природы давнего противника. Что ж, это к лучшему: противника легче победить, если знаешь его.
Командующий клином армады продолжал:
– Галерея дает вероятность повыше, Шшадд, чем твой эксперт‑подклан. Восемь восьмых за то, что там внизу висит корабль Ушедших. И восемь восьмых за то, что самих Ушедших на борту нет. Иначе крейсер вел бы себя по‑другому.
Тут премьер приглушил, как заговорщик, голос и выразительно полуприкрыл глаза.
– Галерея оценила твою быстроту и сообразительность, адмирал…
Но Ххариз Ба‑Садж не успел сообщить приятную новость. Помешали сканировщики.
– На подходе корабль‑матка Роя. Он уже в нормальном пространстве, – донесли премьеру и адмиралам. – Распоряжения?
– Режим «вежливость», – ни мгновения не колебался премьер. – Поле усилить до четырех восьмых!
Оперативный клин армады приготовился к неожиданностям. Конечно, Рой – союзник свайгов. Но когда вдруг находится корабль самой могущественной расы, известной на сегодня, может мигом рухнуть любой союз.
– Поправка: два корабля‑матки! – доложили сканировщики. – Поправка: три!
Сканировщики вносили поправки еще три‑по‑восемь и три раза. Много кораблей Роя, и не просто кораблей – кораблей‑маток.
– Запрос на связь, мой премьер! – доложил связь‑подклан. – От Роя.
– Канал на Галерею открыт?
– Еще нет, мой премьер! Но вот‑вот откроется…
– Отвечайте, – приказал Ххариз и проворчал вполголоса, шевеля гребнем: – Хоть палить сразу не начали, и на том спасибо…
В проекционном стволе сгустилось изображение представителя Роя.
– Да окрепнет союз! – провозгласил Рой.
Ххариз облегченно расслабил гребень. Все в порядке. Рой нападать не станет – иначе их представитель не произнес бы обычного приветствия. Рой не лжет и не лицемерит. Кажется, Рою вообще неведомо понятие лжи. Впрочем, ложь других рас они распознают и понимают. Но сами – никогда не лгут.
По крайней мере не лгали восьмерки и восьмерки восьмерок нао.
– Да окрепнет, – отозвался премьер, разглядывая представителя – особь Роя, способную воспринимать речь союзных рас и транслировать ответы матки.
Рой имел строжайшую пирамидальную структуру, разветвляющуюся только на низших уровнях, на уровнях специализированной деятельности. Солдаты Роя, рабочие Роя, строители Роя – это низшее звено. Гонцы, коммуникаторы, инженеры, навигаторы – ступенью выше. Матки‑стратеги – еще выше, у этих прямая связь с матками высших уровней. А на самой вершине – верховная матка Роя, которая и есть Рой. Особняком – ученые‑исследователи, тоже своего рода матки.
Отчасти Рой был цельным живым существом, очень сложно организованным. Существом, состоящим из миллионов субсуществ. И в то же время разум Роя не являлся коллективным разумом всех маток.
Рой не нужно было пытаться понять. К нему нужно было просто привыкнуть.
– Именем Галереи сат‑кланов Свайге, приветствую дружественный Рой! – сказал премьер без особой радости. Себя он не называл – Рою это не нужно. Рой общается только с Галереей, кто бы ее не представлял. Безразлично, солдат или адмирал.
– Рой приветствует Галерею Свайге и выражает надежду, что чужой корабль пополнит копилку знаний Свайге и Роя. Рой считает изучение чужого корабля архиважным делом и поспешил прислать квалифицированных экспертов. Рой просит огласить время начала исследований, уступая Галерее Свайге, первой обнаружившей чужой корабль, право самостоятельно назначить это время. Да окрепнет союз!
Гребень Ххариз даже не шевельнулся, хотя премьер‑адмирала нельзя было счесть спокойным вполне.
– Галерея даст исчерпывающий комментарий в ближайшее же время. Да окрепнет союз!
– Да окрепнет. Рой ожидает и напоминает: ожидание не может длиться слишком долго.
Представитель Роя растворился в зыбкости ствола.
«Да ведь это прямая угроза, – подумал Ххариз озабоченно. – Рой открытым текстом дал понять, что не намерен оставаться в стороне и готов заполучить корабль Ушедших силой. Как бы их не спровоцировать ненароком…»
Премьер обернулся к экрану с бравым адмиралом.
– Надо же! – с некоторым изумлением сказал Шшадд Оуи. – Они уже почуяли вкус нашей находки! Быстро. Я бы даже сказал – оперативно.
Премьер устало вздыбил чешую на теле.
– Да. Не откажешь Рою в оперативности. Впрочем, глупо было бы ожидать, что такое событие ускользнет от внимания остальных рас союза. Глубина, да за право исследовать корабль Ушедших любая раса отдала бы половину имеющейся энергии!
– Но что скажет Галерея? – Шшадд задумчиво пошевелил кончиком прижатого гребня. – Со стороны это выглядит очень неприглядно: мы не сумели сохранить находку в тайне.
– Никто не сумел бы сохранить подобную находку в тайне, – ответил премьер; пузырь на его шее еле заметно дрогнул. – Галерея спрогнозировала визиты всех представителей союза в течение восьми нао.
Шшадд облегченно расслабился. Что ж… С Галереи виднее.
Адмирал тоже не верил, что находку получится скрыть. С самого начала не верил. Поэтому сразу же отправил депешу на Галерею.
– Мой премьер! На подходе модульный крейсер а'йешей! – доложили сканировщики. – Семь‑по‑восемь и две модуль‑базы. Ожидаемое время прокола барьера – одна восьмая нао.
– Начинается… – проворчал премьер. – Точнее, продолжается…
И – громче:
– Связь‑подклан! Где скоростной канал на Галерею? Гребни отрежу!!!
Связисты заверили, что канал вот‑вот откроется; а сканировщики уже засекли новое возмущение за барьером. Пространство вокруг отдаленной звездной системы на краю спирального рукава гнулось и искривлялось.
Слишком много боевых кораблей направлялось сюда. И слишком велика была их суммарная масса.
«Конец планете, – грустно подумал Ххариз Ба‑Садж, премьер‑адмирал клина. – А жаль: Шшадд говорил, что там оч‑чень симпатичные островки с оч‑чень симпатичными бухточками.»
Премьер мечтал выкроить время, взять малый истребитель, вручную увести его вниз, к поверхности, сесть, и искупаться в настоящем океане. С настоящей соленой водой. Поплавать, понырять, попробовать на вкус местную рыбу.
Но он уже понимал: ничего подобного в этот раз не случится. Планета доживала последние нао, последние дни. Скоро искажения метрики станут выплескиваться в виде мощных энергетических прорывов. Планету просто расколет на части, а местная звезда досрочно завершит очередной период жизни, период свечения.
– Кто приближается?
– Цоофт, мой премьер! Целый флот. Больше, чем восемь‑по‑восемь ударных крейсеров цоофт, мой премьер…
Ххариз Ба‑Садж досадливо шевельнул гребнем и отогнал посторонние мысли. Пока нет прямой связи с Галереей вести переговоры с союзниками предстоит ему. А это вовсе не так просто, как может показаться со стороны.

7. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

«Саргасс» трудолюбиво несся по параболе. Хорошо, что я оставлял в памяти штурмана старые, проверенные траектории – хоть и редко, но приходилось иногда заглядывать к немногочисленным друзьям‑старателям на своей скорлупке. Теперь только на ее быстроту и надежда.
Удивительно, но у меня все‑таки есть друзья. Даже на нашей земной и околоземной помойке встречаются люди, к которым не боишься повернуться спиной. Их немного. Но они есть.
Может быть именно поэтому мы так и цепляемся – за жизнь и друг за друга? Может быть поэтому мы иногда заглядываем друг к другу на огонек, и хорошим тоном считается накормить гостя до отвала всякими деликатесами и напоить вдрызг? Может быть поэтому мы выручаем друг друга в тяжелые времена?
А ради чего еще жить, черт возьми? Если бы вокруг шастали только сволочи, я бы давно убрался на своем «Саргассе» куда‑нибудь в необитаемые места. В глушь, робинзонить.
Одно удручает: друзей значительно меньше, чем сволочей. Увы.
Я поочередно вызывал Игоря Василевского, Юрку Смагина и Курта Риггельда. Точнее, вызывал их корабли. Но друзья‑старатели в данный момент находились где угодно, только не на своих кораблях. Я шипел, ругался, умолял их ответить – все двадцать минут полета.
Тщетно.
Когда я свечой падал на заимку Василевского, я наконец оторвался от пульта и взглянул на экраны.
И вздрогнул. Купол заимки был пробит в нескольких местах, два из шести капониров – разворочены объемными взрывами. Покосившаяся решетчатая ферма микропогодника не рухнула только потому, что длинный шпиль‑датчик зацепился за зубец спектролита от пробитого купола. Почерневший вездеход с гравиприводом слабо дымил на взлетной полосе – у Василевского был старенький, еще прямоточный планетолет класса «Хиус‑II», похожий на гаванскую сигару. Я знал как выглядят сигары – Мишка Зислис с космодрома сигары обожал и постоянно выписывал их с Офелии за какие‑то несусветные деньги.
Я сел прямо на полосу, достал бласт из кобуры и выбрался наружу. На толстый кольцевой нарост поглотителя.
Вездеход, что грудой закопченного металла и керамики торчал совсем рядом, не только дымил, но еще и мерзко вонял. Сквозь эту вонь явственно чувствовалась приторная примесь озона – из бластов тут попалили не слабо.
Я прыгнул на полосу, оглядываясь. Заимка Василевского располагалась в обширной котловине за первым Каспийским хребтом. Сейчас котловина была пуста, как отпечаток копыта в степи. Только разгромленная заимка, чадящий вездеход да мой трудяга‑«Саргасс».
Нервно поигрывая бластом, я пробежался к куполу. И почти сразу увидел Семецкого.
Семецкий лежал на спине, остекленело вытаращившись в небо. Грудь его была разворочена тремя бласт‑импульсами. Крохотный «Сверчок», маломощный бласт, валялся рядом с ладонью убитого. На ладони запечатлелся рифленый отпечаток чьего‑то ботинка.
Василевского я нашел внутри купола. Этому выстрелили в голову, выпихнули из кресла перед пультом и долго шарили, наверное, по ящикам столов. Стартовые ключи, небось, искали, гады…
Все. Сразу двоих друзей можно было вычеркнуть из списка живых.
– Извините, ребята… – прошептал я, действительно чувствуя себя виноватым. – Я не успел… Я даже похоронить вас по‑людски не успеваю.
И бегом вернулся на борт «Саргасса». О, чудо: меня вызывал Смагин. Сам.
Я плюхнулся в кресло, стартовал, даже не пристегнувшись, и немедленно ответил.
– Привет, – сказал Смагин. – Ты меня вызывал, вроде?
– Вызывал, – нетерпеливо перебил я. – Ты сейчас где?
– На заимке, – беспечно ответил Смагин и я окончательно уверился, что он вообще ни о чем еще не знает.
– Взлетай немедленно! – рявкнул я. – И плюй на расход горючего, жизнь дороже.
Смагин округлил глаза, но послушно потянулся к пульту и запустил предстартовые тесты.
– А что…
– Чужие, – коротко объяснил я. – Флот свайгов рядом с Волгой. И еще один корабль – неизвестно чей – висит над океаном. И размером он побольше, чем сотня Новосаратовых. Директорат уже навострился драпать, за место в звездолете сейчас убивают.
– Так уж и убивают! – не поверил Смагин.
– Василевский мертв, – сообщил я. – Семецкий тоже, они вместе, наверное, улететь собирались. Корабль Василевского украден.
Во взгляд Смагина медленно прокралась тревога.
– А остальные?
– Риггельда я тоже вызываю – молчит пока. Юлька в воздухе, она ищет Хаецких и Шумова. Я хочу еще за Костей Чистяковым заскочить.
Смагин мелко закивал; потом по экрану пошел легкий снежок и белесые зигзаги – у него запустились взлетные двигатели.
– Тогда я за Янкой смотаюсь, – решительно сказал Смагин.
– Давай, – я его поддержал. Не болтаться же ему без толку на орбите? – Только на поверхности не торчи. Взлетай сразу, целее будешь…
– Я понял.
– И связь не отключай. Возможно, придется стыковаться в космосе.
– Зачем? – искренне удивился Смагин.
– Затем, что до Офелии не все корабли дотянут. Да и горючего на всех не достанет. Наверное, придется часть кораблей бросить, и тянуть на самом большом.
– До Офелии? – лицо Смагина странно застыло, как театральная маска. – Ты полагаешь, все так плохо?
– Я полагаю, раз уж чужие пригнали сюда два с половиной десятка крейсеров, то прощай, Волга, – жестко сказал я и откинулся в кресле. «Саргасс» взбирался к вершине очередной параболы. – Все, я Риггельда разыскивать буду. Удачи, Юра.
– И тебе.
Едва Смагин растворился в зыбкости эфира, на канале возникла Юлька.
– Кого нашел?
– Смагина, – ответил я мрачно. – Василевский убит, корабля его нету. Видно, угнали. И Семецкий тоже убит. Риггельд не отвечает.
– А у меня Шумов не отвечает. Хорошо хоть Хаецкие, Мустяца и Прокудин нашлись – эти сами все поняли и дунули с заимки куда подальше.
Я кивнул.
– За кем еще залетишь? – спросила Юлька. Я чувствовал, что ей очень хочется меня отговорить от неизбежных посадок, но знал, что этого она не сделает. Даже пытаться не станет.
– За Костей Чистяковым. И все, убираюсь из атмосферы.
– А Смагин куда делся? За Янкой, конечно, за своей помчался?
– Я бы тоже помчался на его месте.
Юлька вдруг пристально поглядела в створ видеодатчика. Казалось, она глядит мне прямо в глаза, пристально и напряженно, словно хочет сказать нечто очень важное – и не решается.
– Найди Риггельда, Рома, – сказала она тихо. – Пожалуйста. Я далеко, не успею.
Я поспешно кивнул. Когда Юлька меня о чем‑нибудь просит, всегда хочется все оставить и сломя голову мчаться исполнять ее просьбу.
«А что? – прикинул я в уме. – Заимка Чистякова на юге, посреди плоскогорья Астрахань. Территория Риггельда несколько дальше к западу, в глубине каспийского массива. Но не настолько, далеко, чтобы я не успел заглянуть и туда. Загляну. Надо ведь убедиться…»
Я не стал уточнять – в чем именно убедиться. Но разгромленная заимка Василевского упорно лезла из памяти. И увечный купол, и сам Василевский с простреленной головой, и Семецкий с простреленной грудью, и чадящий на взлетной полосе ничей вездеход…
Паршивый сегодня день.
Неужели все это натворила маленькая красная кнопка, обратившаяся теперь в прах, в невидимый и неощутимый прах?
Как трудно в это поверить!
Я стиснул зубы и снова позвал Курта Риггельда. А он снова не ответил. Зато спустя некоторое время объявился Вася Шумов – сигнал был слабенький, еле‑еле пробивающийся сквозь многослойные фильтры. Аниматор так и не ожил, так что я Шумова не видел. Только слышал, да и то неважно.
– Эй, Рома! Что там… (треск и шипение) …за переполох?
– Вася! Наконец‑то! – рявкнул я в микрофон, одновременно выкручивая усиление до отказа. – Ты где?
– (треск) …леко! Луна! Слышишь? Я на Луне!
– На Луне? – изумился я. Ну, Вася, ну, стервец! Опередить меня, что ли, вздумал? – Что ты там забыл?
– Долго (треск) …зывать. Слуш, я космодром вызывал (треск) …лали к чертовой матери и отключились! Я в ужасе.
– Вася, слушай сюда…
– Что‑что? Слышно пло… (треск)
– Оставайся, где ты есть! Чужие у Волги, тут уже стрельба началась! Слышишь меня?
– (треск) …жие? Стрельба? Эй, Ром, ты вчера в «Меркурий», часом, не заглядывал? Я… (треск).
– Черт! – ругнулся я. Надо выходить из атмосферы, с нашими передатчиками толковую связь все равно не установишь. Надо прикинуть, сколько мне понадобится времени. Итак: парабола на Астрахань – двадцать минут, и бросок по горизонтали, хрен с ним, с горючим, к заимке Риггельда – еще двадцать.
– Вася! Будь на канале, я тебя через час вызову! Я или Юлька! Слышишь?
– Слышу! Через час! Я не бу… (треск) …чаться!
– Правильно! Не выключайся! Через час!
– (треск) …нял! До свя… (треск).
– Пока, – проворчал я.
Ну, ладно, хоть Вася в безопасности. На Луне его наши молодчики с бластами не достанут. Разве что, чужие… Но их вряд ли заинтересует наша Луна. Что‑то мне подсказывает: интересует их в основном громадина, зависшая над моим злосчастным островком. Ну и заварил ты кашу, дядя Рома! Будь оно все неладно…
Вскоре «Саргасс» достиг пика параболы и стал медленно валиться вниз, к поверхности. И с каждой секундой валился все быстрее, влекомый могучими объятиями гравитации. Но та же гравитация, только искусственная и более‑менее покорная потом его мягко замедлит и опустит на посадочную площадку около чистяковской заимки.
Сотни раз меня и мой кораблик принимали площадки по всей Волге. Однажды мне пришлось даже на Офелию слетать, было дело. Раз двадцать я покидал систему и добирался до периферийных рудников Пояса Ванадия, две десятых светового года от Волги. И до сих пор моя скорлупка не подводила.
До сегодняшнего дня.
Но все когда‑нибудь происходит впервые.
Громадное, рыжее с высоты плоскогорье надвигалось на меня, словно подошва сапога на ротозея‑таракана. Ближе и ближе. А гравипривод все не срабатывал и не срабатывал. Я уже различал светло‑серый пузырек чистяковского купола и темно‑серые черточки капониров, округлый котлован с бурыми откосами отработанного грунта.
Гравипривод молчал.
Я сглотнул и нервно взялся за пестик маневровых. С мольбой взглянул на красный глазок посреди пульта, но он и не подумал сменить цвет на зеленый. «Саргасс» продолжал падать на Астрахань, словно брошенная неведомым гигантом монета, символ скорого возвращения.
– Тля! – выдохнул я и утопил продолговатую кнопку на пестике. Маневровые взвыли, медленно, но неумолимо превращая падение в полет. «Саргасс» отклонился от вертикали, меня вдавило в кресло, и вот я уже не валюсь прямо на чистяковскую заимку, а описав величавую дугу, взмываю над ней. Разворот, маневр, заход на посадку… самое трудное – это сесть без гравипривода.
Но я когда‑то тренировался. И сейчас – сел, причем очень удачно. Даже ни одной опоры не сломал.
Утерев вспотевший лоб, я облегченно выдохнул. Но что, е‑мое, стряслось с приводом? Самое неприятное в случившемся, это то, что за последние несколько минут «Саргасс» сожрал вдвое больше топлива, чем требовалось для полета к Луне в обычном режиме. Не считая, конечно, непонятки с приводом из‑за которой все грядущие неприятности и могут произойти. Впрочем, привод можно починить, он прост, как рычажные весы, был бы инструмент под рукой да приборы. А у меня все есть, что я – псих, что ли, без инструмента летать?
Костя Чистяков встречал меня у люка. Улыбающийся, в рабочем комбезе и разбитых горняцких ботинках, с пультом на шее.
– Привет, Ром! Чего это ты лихачил? Настроение?
Наверное, у меня был чересчур озабоченный вид, потому что улыбка медленно сползла с лица Кости, уступив место настороженности.
– Что‑нибудь случилось?
– Да, Костя. Случилось.
Чистяков некоторое время молчал, потом осторожно осведомился:
– Это как‑нибудь связано… с кораблями чужих?
Я только кивнул. Хотя не знал наверняка – связано ли?. А с чем это еще может быть связано? Только с ними, проклятущими. Раз крысы (то бишь наш директорат) приготовились бежать с бригантины – бригантине конец. Это каждый пацан знает.
Костя вздохнул.
– И что им здесь нужно… Столько кораблей, даже дрожь пробирает. А я‑то надеялся, что все обойдется, покрутятся и уйдут…
– Да уж, – вздохнул и я. – Почти три десятка. Хватит, чтоб дюжину Волг распылить…
Теперь удивился Костя.
– Три десятка? Да их уже несколько сотен! Ты что, космодром не слушаешь?
Я опешил.
– Сотен? Нет, не слушаю. Часа полтора уже не слушаю.
Вот оно что. Мы дернулись бежать, едва услышали о первой волне инопланетных звездолетов. А они все прибывали и прибывали, оказывается, выныривали прямо из пустоты, подчиняясь загадочной технике чужих.
Ну и дела. Ты, дядя Рома, не иначе стронул камешек, который в итоге породил лавину.
– Ладно, – буркнул я, собираясь с мыслями. – Некогда разговоры разговаривать. Пакуй жратву, и на борт. А я пока привод починю.
– А, – догадался Костя. – У тебя привод гавкнулся? То‑то я смотрю, ты на горизонтали садился.
– Ненавижу горизонтальную тягу, – вздохнул я. – Но она меня сегодня спасла.
– Ты ее лучше полюби, – проникновенно посоветовал Костя. – А то в следующий раз спасать не станет.
Он такой – мечтатель и добряк. Улыбчивый и мягкий. Сначала я удивлялся, как он умудряется выжить среди наших местных волков с бластами? А потом однажды увидел его в драке. В «Меркурии». Другой человек. В принципе другой. Шесть человек прирезал – ножом, обычным ножом! «Меркурий» до сих пор помнит. Те шестеро, если начистоту, были подонками и грабителями. Настоящей волжской мразью. И были вооружены бластами, правда пьяны в полный дупель. Они приставали к какой‑то девчонке – а оказалось, что Костя ее знает. Ну, он и ввязался. Директорат потом приговорил его к крупному штрафу, но кое‑кто из местных скинулся и помог Косте монетой – эта шестерка давно уже многим стала поперек горла.
– Ты шевелись, шевелись, – посоветовал я. – Не приведи‑свет, принесет кого. Василевского и Семецкого уже застрелили. И заимку его разнесли в щепы. Да и мою, наверное, тоже – меня Плотный по местному вызывал – ругался. Сейчас вся шваль за кораблями охотится, надо взлетать от греха подальше.
– Рома, – ужасающе спокойным голосом позвал Чистяков. – Погляди‑ка.
Я, уже навострившись нырнуть в люк, обернулся. И обмер.
К Костиной заимке, вздымая косматые пыльные шлейфы, тянуло несколько вездеходов. Кажется, колесных. Или гусеничных – но точно не гравиприводных.
– Тля! – в груди сконденсировался неприятный холодок – эдакая локальная Антарктида. – У тебя оружие есть?
– Есть, – ответил Чистяков и быстро извлек из узкого кармашка устрашающих размеров нож. Сверкающий, зазубренный с незаточенной стороны, с продольными впадинами на лезвии.
Я не нашелся что ответить. У меня перехватило дыхание.
А вездеходы быстро приближались.

8. Наз Тео, вершитель, Svaigh, зал Галереи, планета Свайге.

Галерея вершила четвертый нао кряду.
Прямой канал пробился, наконец, к далекой звездной системе, около которой был обнаружен крейсер Ушедших. Премьер‑адмирал Ххариз Ба‑Садж почтительно прижал гребень перед вершителями расы свайге, но новости целиком оправдали его ожидания.
Союзники, конечно же, перехватили шифрованные депеши адмирала Шшадд Оуи, и не замедлили поиграть мускулами перед первооткрывателями чудо‑корабля. Теперь в системе вились четыре мини‑флота помимо боевого клина армады свайгов. Больше двух сотен кораблей. Там теперь так тесно и жарко, что вакуум может накалиться…
Наз Тео вновь обратился в слух. Вершитель Гурос спорил с вершителем П'йи; Галерея и представители союзников, которым тоже обеспечили прямой доступ к каналу, внимали.
– Главная проблема состоит в том, что планета обитаема, – Гурос оставался бесстрастным, как известковая статуя с Меченых Отмелей.
– Проблема? – П'йи презрительно шевельнул горловым мешком и кончиком гребня. Одновременно шевельнул, это не укрылось от глаз Наз Тео. – Уважаемый вершитель Гурос считает дикарей‑млекопитающих проблемой? Да на них можно просто не обращать внимания!
– Не паясничай, П'йи, – Гуроса трудно было вывести из равновесия. – Ты, как и вся Галерея, прекрасно знаешь, что эти дикари самостоятельно вышли в космос и колонизировали добрых восемь‑по‑восемь планет…
– Восемь‑по‑восемь! – П'йи продолжал насмешничать. – Глубина, целых восемь‑по‑восемь! Ты не боишься, что они нас вытеснят? А? Вытеснят из Галактики, вышвырнут, как мы вышвырнули прочь передовые клинья дашт. Или, как бишь их группы кораблей зовутся?
– Свайги тоже когда‑то выходили в космос впервые. Люди отстали от нас, это правда. Но люди развиваются. У них бедные технологии и примитивная наука. Но они совершенствуют технологии и углубляют научные знания. Я бы не стал от них с ходу отмахиваться. Люди – действительно проблема, хотя бы потому, что крейсер Ушедших направился к их дому, а не к нашему.
– Вместо того, чтобы развивать разум, – веско заметил Первый‑на‑Галерее, – эти существа совершенствовали физиологию. Совершенствовали тело. Их эволюция представляет из себя сущий курьез. Мне кажется, они чересчур сложны, неоправданно сложны для живых организмов, обладающих разумом. Млекопитающие загоняют себя в щели узкой специализации и поэтому они обречены на вымирание, как обречены на вымирание гигантские рептилии любого из исследованных миров. Я не разделяю легкомысленные настроения вершителя П'йи, но и не вижу в людях значимой проблемы, как вершитель Гурос. Что они в состоянии нам противопоставить? Жалкие скорлупки, на которых едва удастся дотянуть до соседней звезды? Примитивное оружие? Мы пришли, и возьмем все, что захотим, не обращая внимания – есть ли рядом люди, нет ли их.
– Рой просит слова! – лишенный интонаций голос представителя Роя неприятно толкался в слуховые перепонки. Наз Тео недовольно приподнял гребень, но тут же спохватился, и прижал его к голове. Первый‑на‑Галерее покосился на него с неодобрением и дважды мигнул.
Но Первый ничего не скажет – Наз знал наверняка.
– Рой считает разговор о людях беспредметным. Мы зря тратим время. Предлагаем выработать стратегию осады чужого звездолета и приступать к самой осаде.
– Рой спешит? – корректно осведомился Первый‑на‑Галерее. – Почему? Ведь Рой бывает торопливым только в исключительных случаях.
– Найденный крейсер являет собой лакомую добычу не только для союза. Нетленные тоже с удовольствием заполучили бы его в изучение. Информация имеет свойство рассеиваться. Если союзные расы раздобыли сведения о появлении и нынешнем местонахождении крейсера Ушедших, значит это же сумеют проделать и нетленные. Завязать бой в этой системе – означает потерять находку.
Похожий на продолговатую каплю представитель Роя вобрал в себя членистые конечности и расставил пошире эффекторы‑антенны. Он приготовился слушать. Или, как наверное выразился бы он сам, обрабатывать поступающую информацию.
Наз никак не мог подавить двойственное чувство после речи Роя. Обычно Рой изъяснялся на сухом техноподобном языке, лишенным ярких образов, сравнений – лишенным всего, что делает речь речью а не голой информацией. И вместе с тем вдруг то и дело проскальзывают обороты совершенно чуждые подобному стилю общения – взять хотя бы «с удовольствием заполучили бы». Так могли сказать птички‑азанни, свайги, или даже люди. Но не Рой. Или это переводчики пытаются придать лексике Роя видимость эмоциональной окраски? Хотя, нет, Рой обходится без переводчиков. Язык Роя никто, кроме самого Роя, не понимает. Интересно – найди крейсер Ушедших не свайги, а Рой, узнали бы об этом остальные союзники?
Компетенции Наз Тео не хватало, чтоб ответить на подобный вопрос. Наз встопорщил чешую на плечах, выражая неутоляемое сожаление. Тут кто‑то говорил о щелях узкой специализации, якобы губительных для некоторых видов? Так вот, на Галерее эта узкая специализация процветает. В своей области Наз – повелитель и творец. Но стоит шагнуть вправо или влево, отклониться от доверенного направления хоть на самую малость, как тут же тебя обволакивает предательская тьма глубины, и бесконечные «Почему?» вязнут в этом осязаемом плотном мраке, оседают навеки где‑то за гранью видимости. Обидно. Но выхода, как ни изощряйся, иного нет. Либо специализация, либо дикость, что бы не утверждали догматики Галереи.
Слово взяли правители цоофт – крупных, крупнее свайгов, птиц, утративших способность к самостоятельному полету еще в доразумный период. Цоофт сильно изменились с тех пор. Они совершенно лишились перьев, у них вдвое возрос объем черепной коробки, но, конечно же, сильнее всего изменились бывшие крылья. Теперь это стали руки – настоящие четырехпалые руки, пригодные для тончайших манипуляций. Другие птицы – азанни – умели летать и поныне, и их полуруки‑полукрылья казались Наз Тео куда менее приспособленными для созидания. Что до Роя и а'йешей – тут разговор вообще получался особый. Рой, как сообщество квазинасекомых, лепил рабочие особи в соответствии с сиюминутными потребностями. А а'йеши вообще могли поставить в тупик кого угодно – они скорее являлись сложными кристаллами, чем органическими растворами. Ведь в сущности что есть живое существо? Вода плюс органика, и все это достаточно сложно организовано. Исключение – а'йеши, да еще, наверное, нетленные.
Предводитель боевых флотов, угол триады, цоофт в оранжевой накидке по имени Моеммиламай, защелкал и засвистел в восьмерках восьмерок световых лет от Галереи; синхронно на Галерею стали транслировать перевод.
– Цоофт согласны с пожеланием Роя. Нельзя терять время, пора приступать к изучению корабля. Люди – не проблема, а если кто‑нибудь считает иначе, цоофт могут выделить подразделение штурмовых кораблей и в течение короткого времени свести следы пребывания людей на планете исключительно к развалинам и исключительно к трупам.
– В этом нет необходимости! – торопливо сказал вершитель Гурос и обернулся к остальным свайгам. – Я полагаю, Галерея меня поддержит хотя бы в этом вопросе. Ни к чему поднимать излишний шум.
Первый‑на‑Галерее жестом подтвердил мысль Гуроса:
– Галерея действительно поддержит тебя, вершитель Гурос. Но только касательно истребления людей. Незачем тратить силы и энергию на дикарей. Они не в силах нам помешать. Корабль Ушедших нужно вывести из атмосферы, а поверхность планеты, дом людей, нас в общем‑то и не интересует.
– Кто возьмется вывести находку в космос? – поинтересовался Рой.
– Свайге, по праву приоритета. Галерея согласна с претензией уважаемых союзников на равноправное изучение механизмов и энергоносителей найденного корабля. Как только он окажется в околопланетном пространстве, можно будет начать обсуждение стратегии осады.
– А что мешает начать обсуждение уже сейчас? – впервые подали голос а'йеши. – Наша диагностическая аппаратура позволяет уточнить любую информацию – от состава обшивки до распределения энергопотоков. Просьба к представителям цоофт, азанни и свайге: немедленно допустить к обсуждению специалистов‑техников.
Наз согласно шевельнул кончиком гребня по вертикали – у а'йешей по традиции правит техническая элита. Рой – есть Рой, он един, несмотря на то, что состоит из многих особей. А вот у остальных трех рас политикам действительно лучше отойти на второй план, сделаться наблюдателями.
– Галереей Свайге предложение принято. Вершитель Сенти‑Ив, подключайте группу поддержки и сопровождения.
Сенти‑Ив, глава ученых и инженеров, послушно развел руки в стороны и забормотал в пристегнутый к мундиру коммуникатор.
– Цоофт присоединяется; наша исследовательская группа готова приступить к работе. Попутное замечание: цоофт согласны взять на себя патрульные функции в системе и в атмосфере планеты. Во избежание любых неожиданностей. Кроме того, нам представляется разумным держать экипажи боевых кораблей в состоянии оборонительной готовности по сетке два. В случае неприятностей находку придется защищать.
«Цоофт демонстрируют миролюбие, – понял Наз Тео. – Предупреждая непредвиденную стычку между союзниками. Предлагая держать корабли в готовности, они как бы сообщают всем, что нападать первыми не собираются, ибо тогда предложение выглядело бы глупым и проигрышным. И в то же время дают понять, что готовы дать отпор в любую секунду.»
Рой бесстрастно вставил реплику:
– Поддержка всех высказанных предложений. Рой готов.
– А от кого придется защищать находку? – проворчал неугомонный П'йи. – Если от Ушедших, то от нас в итоге не останется даже облачка атомов.
– Если верить древним преданиям, – уточнил вожак‑азанни, который звался Парящий‑над‑Пирамидами. Он тоже находился во многих световых годах от Галереи, как и правители всех остальных рас. За исключением, разумеется, Роя, который все время находился везде и нигде одновременно. – Если верить преданиям. А стоит ли им верить, мы скоро узнаем. Что до нас – мы тоже поддерживаем все выдвинутые предложения и в свою очередь предлагаем помощь цоофт в патрулировании. К примеру, атмосферу и поверхность планеты мы можем взять на себя. Цоофт же останется ближний космос и сканирование за барьером.
«Цоофт согласятся, – подумал Наз Тео с уверенностью. – Во‑первых согласие продемонстрирует всем открытость и готовность к сотрудничеству. А во‑вторых, две птичьих расы всегда ладили между собой заметно лучше, чем с остальными членами союза. Жаль, что рептилии представлены среди разумных лишь нами…»
Цоофт действительно согласились. И еще – порекомендовали взять на контроль и единственную взлетно‑посадочную площадку людей рядом с самым крупным поселением, да и само поселение тоже. Вернуть все взлетевшие с планеты регулярные звездолеты, а встреченные мелкие корабли просто уничтожать. В целях профилактики. Изоляция – полная изоляция человеческого мирка, пока ситуация с кораблем Ушедших не прояснится – иного пути нет. Азанни‑вожак, Парящий‑Над‑Пирамидами, немедленно отдал соответствующие приказы офицерам флота – все союзники видели и слышали это. Галерея Свайге тотчас предоставила союзникам все доступные сведения о космической технике людей – ведь фактически никто не сталкивался с людьми так плотно, как раса рептилий. Корабли свайгов даже появлялись на материнском мире людей. И даже не однажды.
Два легких крейсера, способных садиться на планеты и вести бои в атмосфере, величаво отделились от плотного строя флота азанни. Их сопровождали несколько линейных рейдеров, которым предстояло остаться на орбите.
Крейсер Ушедших продолжал неподвижно висеть над островком, что затерялся в безбрежном океане. Но Наз Тео, дитя пространства, привычно считал его не неподвижным, а обращающимся вокруг планеты с угловой скоростью, равной скорости суточного вращения.
Считать корабль на стационарной орбите неподвижным – удел дикарей, прикованных к своему мирку.
Удел таких, как млекопитающие.
Как люди.

9. Михаил Зислис, оператор станции планетного наблюдения, Homo, планета Волга.

«Смену сегодня хрен дождешься», – мрачно подумал Зислис и с неудовольствием покосился на Бэкхема.
Все телеметристки сбежали вслед за Суваевым – правда, сам Суваев вскоре вернулся. Бэкхем смерил его негодующим взглядом, но смолчал. А Суваев, беззаботно насвистывая, уселся на свое место и перевел телеметрию на себя, раз уж вернулся.
– Ну и переполох в городе! – сообщил он, как ни в чем не бывало. – Директорат в полном составе плюс семьи погрузился на лайнер – тот, что недавно у Офелии отсудили. Давка там была – страсть.
– Ну, своих‑то ты пропихнул, – не сомневаясь, сказал Веригин.
– Да уж постарался, – вздохнул Суваев. – Только, не думаю я, что лайнер сумеет улететь.
Голос его сразу стал жестким.
– Почему это? – оживился в своем углу Зислис. – Зачем им пассажирский лайнер, чужим?
– Не знаю, – Суваев неуютно передернул плечами, отчего Зислису захотелось сделать то же самое. – Предчувствие.
– Взлетают! – пробормотал Бэкхем, глядя в полевой монитор.
На канале без устали тараторили десятки голосов – кто‑то с кем‑то ругался, кто‑то кого‑то умолял, кто‑то нудным голосом требовал некоего инженера‑консультанта Самохвалова из директората. Зислис перестал обращать внимание на этот нестройный гул еще час назад.
– Сколько сейчас чужаков на орбите? – спросил Суваев. – Много, поди?
Бэкхем не ответил – только губу выпятил.
– Сотни три, – Веригин подышал на стеклышко часов и принялся полировать его манжетой. – Разных. Побольше, поменьше. Я насчитал четырнадцать типов.
В гул голосов на канале вплелась предупредительная сирена.
– Лайнер пошел… – продолжал бормотать Бэкхем.
Два грузовоза взлетели несколько раньше; сейчас они должны были начинать разгон.
Но разогнаться им, видно, было не суждено: Суваев, занявшийся телеметрией, вывел на диаграмму свежие данные. К двум точкам‑грузовозам быстро приближалась продолговатая черта – корабль чужих. В некотором отдалении следовал еще один. Суваев сноровисто тасовал схематичные изображения телеметрии и живые картинки со спутников. Постепенно две черточки превращались в округлые пятнышки – крейсеры, формой напоминающие спортивные диски, разворачивались с ребра на плоскость.
– Это легкие крейсеры азанни, – со знанием дела сообщил он. – Причем, стратегические крейсеры, они могут садиться на планеты земного типа.
Он помолчал несколько мгновений, и вдруг спросил:
– Миша, а ты с семьей попрощался?
– У меня нет семьи, – проворчал Зислис. – Ты что, не знаешь?
Суваев озадаченно хмыкнул.
– Слушай, – спросил Зислис с неожиданным интересом. – А откуда ты так хорошо знаешь корабли чужих? Я, вот, ни в жизнь бы не понял, что это крейсеры азанни. Кто они вообще такие – азанни?
– Птички, – пояснил Суваев. – Небольшие такие, с индейку.
Суваев умолк; Зислис продолжал с нажимом глядеть на него.
– У меня дед работал на Земле в конторе, которая занималась инопланетянами. Тогда это еще представлялось важным и секретным. Потом все развалилось, а дедовский архив остался отцу. Отец перебрался на Волгу, архив захватил с собой. А потом я на него наткнулся, в промежутке между компьютерными играми. Еще пацаном…
Суваев вздохнул.
– Но это все ерунда. Меня другое поразило, когда я понял.
Зислис был уже вполне заинтригован.
– Что?
Веригин, и даже Бэкхем глядели на Суваева и слушали, затаив дыхание. Суваев знал о чужих поразительно много. Преступно много.
– Архив все эти годы пополнялся, – сказал Суваев ровно. – Сам собой. Я заметил это, когда увлекся кораблями чужих. В каталоге все время появлялись новые типы, а на некоторые падал служебный гриф «устарел».
Веригин подозрительно прищурился.
– Слушай, Паша… А ты не сочиняешь, а?
Суваев уныло пожал плечами.
– Мне никто не верит. Никогда. Кажется – зря.
Тем временем на диаграмме происходило следующее: переднее пятнышко, в котором Суваев опознал крейсер чужих, исторгло облачко точек. Точки быстро рассыпались, охватывая грузовозы правильной полусферой. Двигаясь быстро и слаженно, они заставили грузовозы изменить направление полета, потом снова изменить – и скоро оба волжских корабля уже не удалялись от планеты, а приближались к ней. А крейсер пошел на перехват лайнера – тот как раз выходил за пределы атмосферы. Второй крейсер пассивно ожидал в отдалении, продолжая медленно дрейфовать к Волге.
– Это еще что за блохи? – пробормотал Веригин. – А, Паш? Что скажешь?
– Это истребители. Одноместные. Для боя в ближнем космосе.
Веригин чмокнул губами и некоторое время задумчиво созерцал точки на диаграмме. Суваев лениво переключал на своем экране сигналы с разных спутников. Потом оживился.
– О! Глядите! Точно – это одноместные корабли‑истребители подчиненного класса. Любой крейсер‑матка несет их несколько тысяч.
Продолговатый, похожий на каплю предмет мелькнул на экране Суваева; тот переключился на запись, отмотал кадры назад, и зафиксировал истребитель в неподвижности. Действительно, капля, с несколькими небольшими выростами по бокам. Никаких стабилизаторов или чего‑нибудь похожего – чужие строили корабли по чужим принципам. Зислис, жадно глядящий в экран, с сожалением вздохнул.
В эфире продолжалась суматоха, только теперь там царила еще большая сумятица, чем перед взлетом – панические передачи с грузовиков и лайнера сделали свое дело. Чужие принуждали корабли к посадке назад, на космодром. И людям ничего не оставалось делать, как подчиняться.
– То‑то директорат сейчас в штаны наложил! – злорадно заметил Веригин.
– А ты бы не наложил? – спросил Бэкхем, как показалось Зислису – ревниво.
Веригин честно признался:
– Да и я бы, наверное, наложил… Такие махины!
– Да не очень‑то они большие, – проворчал Суваев. – Истребители‑то. Метров по десять‑двенадцать, не больше.
– Я о крейсерах, – вздохнул Веригин.
– Но лайнер наш даже истребители, поди, сожгут и не почешутся… – Зислису страшно захотелось закурить, но сегодняшнюю сигару он уже выкурил. Час назад. Прямо здесь, в зале. Правда, сначала по полу ее повалял, как ребенок врученный родичами гостинец.
Веригин продолжал любопытствовать:
– А о самих чужих ты что‑нибудь знаешь? Какие они? Их что – несколько разновидностей? Я думал – только свайги…
– Не‑е‑е! – сказал Суваев. – Не только. Свайги – ящеры, это почти всем известно. Кроме них есть азанни – мелкие птицы и цоофт – крупные птицы, вроде страусов. Есть еще Рой – это семья гигантских насекомых, и а'йеши – создания, которые живут в сильном холоде, минус сто по Цельсию для них самое то. Я не вполне разобрался, но мне кажется что это неорганическая жизнь.
– И кто с кем воюет? Птички с этими… холодильниками?
В Веригине неожиданно проснулось жадное любопытство. Он не знал – верит в россказни коллеги или не верит. Но слушать было до жути интересно.
– Нет, – Суваев замотал головой. – Все пять разновидностей чужих давным‑давно заключили союз. А с кем они воюют – архив умалчивает. По‑моему, с пришельцами вообще черт‑те откуда – чуть ли не из‑за пределов галактики.
Зислис задумчиво вздохнул:
– Это какие ж корабли надо строить, чтоб перемахнуть в соседнюю галактику…
Невольно он передернул плечами, представив себе эту бездну – миллионы световых лет пустоты. Там ничего нет – даже звезд, даже межзвездной пыли. Хотя, кто из людей может знать хоть что‑нибудь определенное о межгалактической бездне? Разве что, чужие знают, они, по крайней мере, там бывали…
– Заходят на посадку, – Бэкхем встрепенулся. – Быстро они что‑то!
Оба грузовоза и лайнер уже валились на поле космодрома; причем снижались они слишком стремительно. Стремительнее, чем полагалось таким кораблям. А следом снижалась громада крейсера – необъятный, в полнеба, диск.
– Утренний, самый первый, был куда больше! – заметил Веригин неуверенно. – Кстати, Паша! Чей это был корабль? Насекомых?
Суваев поднял на Лелика Веригина ничего не выражающий взгляд.
– Я не знаю. О таких кораблях в архиве ни слова не говорилось.
– Может, это враги? Враги наших чужих, из другой галактики? – предположил Зислис.
Бэкхем фыркнул; Веригин удивленно покосился на Зислиса.
– Ну, ты сказанул! Наших чужих! – и он хихикнул, но получилось как‑то жалко и неубедительно.
– А что? – Зислис ничуть не смутился. – Разве это не так? Мне чужие из своей галактики как‑то милее… Даже эти… низкотемпературные. Нутро подсказывает.
– А мне нутро подсказывает, – пробормотал Суваев. – Что разнесут Волгу на кварки к чертям свинячьим. Невзирая на наше присутствие.
– Зачем же они тогда лайнер сажали? Жгли бы прямо в космосе, и никакой мороки. Чисто и гигиенично. Вакуум не щадит…
Веригин вдруг вспомнил, что на лайнере находится жена и дочь Суваева и осекся.
– Почему ты не улетел? – спросил вдруг Бэкхем Суваева. – Бросил пост, побежал спасать семью, и вдруг вернулся. Я не понимаю.
– Что тут понимать? – Суваев пожал плечами. – На лайнер я их пропихнул за бабки. Мне места уже не оставалось. Да и какая разница где подыхать – здесь, или в космосе? Здесь хоть дышать можно до самого конца.
– Что‑то настроение у тебя чересчур мрачное, – Зислис вздохнул и добавил: – Впрочем, у меня тоже.
– Действительно странно, – Веригин неопределенно повертел ладонями перед лицом. – Не находите, а? Весь космодром попытался дать деру, только на наблюдении четверо балбесов остались.
– Эти четверо балбесов в лицах пронаблюдали, как всех давших деру профилактически ткнули мордами в песок, – глубокомысленно изрек Зислис и прицелился пальцем в расчерченный на квадраты потолок. – Мораль: сиди на месте и не трепыхайся. Все произойдет само‑собой.
– Слушайте! – спохватился вдруг Веригин. – А что наша старательская семерка? У них же тоже есть корабли!
Суваев равнодушно повел плечами:
– Это ж старатели. Небось, половина хозяев‑летунов уже перестреляна веселыми ребятами из «Меркурия» и теперь ребята выясняют кто же из них умеет управлять звездолетом. Да только зря все это – чужие и им не дадут уйти. Вон, сколько добра на орбите. Крейсеры на любой вкус.
– Надо бы их волну послушать…
– Чью? Крейсеров?
– Старателей‑звездолетчиков, балда!
– А зачем?
– А затем, – пояснил Зислис, – что у меня там друзья.
– Среди старателей? – удивился Веригин. – Это ж сброд, отребье.
– Дурень ты, Лелик, – спокойно сказал Зислис. – Они такого же мнения о горожанах и директорате. Хотя, отребья среди старателей действительно хватает, если уж совсем начистоту.
Веригин не стал возражать.
А грузовозы и лайнер могучая неведомая сила уже опустила на летное поле, опустила аккуратно, без перегрузок и болтанки. Гигантский, похожий на кристалл под микроскопом, крейсер чужих завис над космодромом, накрыв окрестности невидимым колпаком силового поля, а стая истребителей снизилась почти до самой травы и порскнула в разные стороны, разлетаясь прочь от космодрома.
Из посаженного лайнера вышли люди, опасливо взирая на небо. Точнее, на громаду, заслонившую небо. Матери прижимали к себе детей. Мужчины бессильно скрипели зубами.
Спустя четверть часа второй крейсер завис над Новосаратовом.
– Начинается… – пробормотал Бэкхем.
– Не начинается, – поправил его Суваев. – Продолжается. Началось все утром.
Он встал и направился к выходу.
– Пойду, отыщу своих… – сказал он и на этот раз начальник смены даже не пытался его задержать.
– Пошли и мы, что ли? – спросил Веригин. – Чего здесь сидеть? На космодроме теперь новое начальство, и мы ему не нужны.
Он многозначительно покосился в окно, туда где застила небо Волги чудовищная тень. Похожая на кристалл под микроскопом.
– Ты иди, – Зислис потянулся к пульту. – Я все‑таки старателей послушаю.
Веригин выбежал вслед за Суваевым. А потом медленно и неохотно, словно стыдясь собственного малодушия, зал покинул Стивен Бэкхем.
Михаил Зислис остался на посту станции наблюдения в полном одиночестве. Впервые в жизни.

10. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

– Ну, – спокойно, даже как‑то буднично спросил Костя. – Куда будем прятаться? Под купол? Или в звездолет?
Я мысленно застонал. Попробуй, выбери! Скорлупку свою бросать – да ни за что! Но и оставаться в ней опаснее, чем в жерле ожившего вулкана. На починку привода уйдет при самом удачном раскладе не менее четверти часа, а за это время вездеходы десять раз приблизиться успеют. А там – если среди гостей найдется знающий человек – «Саргасс» можно лишить летучести и снаружи. По закону подлости, человек такой, конечно же, найдется.
– Ладно, – решил за меня Костя. – Я пойду в купол. Они наверняка подумают, что мы оба в корабль спрятались. А в куполе у меня бласт есть…
И он, не дожидаясь моего согласия, развернулся и потрусил к шлюзу, стараясь, чтобы между приближающимися вездеходами и им оставался покатый блин корабля. А я нырнул в коридор и задраил люк. Свернул в тупичок, прихватил сумку с инструментом да коробку с тестером, и вошел в рубку.
Вездеходы пылили уже совсем рядом.
Я втянул голову в плечи, содрал с гравираспределителя серебристый кожух и углубился в ремонт, стараясь не оглядываться на обзорные экраны.
Довольно быстро я докопался до причины неполадок – сместилась пластина спин‑разводки, разводка несколько циклов шла несимметрично, и как следствие вдрызг расстроился гравиподавитель. А пока не включен подавитель, искусственное поле не возникнет. Пластину я поправил и закрепил сразу же, осталось правильно настроить подавитель, а это часа три, если никто не станет мешать.
Мне мешали.
– Эй, на корабле! – крикнули снаружи. Я скосил взгляд, не желая вытаскивать руки из недр механизма разводки. Кричал крепкий мужчина в кожаной куртке, джинсах, остроносых сапогах и широкополой шляпе. В руках мужчина держал мощный двухпотоковый бласт с прикладом – не чета даже моему зверю. Подле кричавшего, мрачно сжимая такие же прикладные бласты, только однопотоковые, стояло с пяток крепких ребят помоложе, похожих, как шахматные пешки. С виду все смахивали на старателей откуда‑нибудь из захолустья; вероятно, так оно и было на самом деле.
За спинами первой шеренги прошлась еще пара вооруженных людей – эти направлялись ко входу в купол. А краем глаза я заметил любопытную детскую рожицу, высунувшуюся в полуоткрытую дверь одного из вездеходов, и явно женскую руку, что втащила рожицу внутрь прямо за вихры.
– Эй! Ответьте, черт, побери!
Я неохотно оторвался от ремонта и сел в кресло у пульта.
– Ну?
– Нам нужен корабль. Вы возьмете нас на борт, и мы вместе уберемся с Волги куда подальше.
– А сколько вас? – поинтересовался я на всякий случай.
– Три семьи. Девятнадцать человек, плюс дети.
– Корабль шестиместный, – проворчал я. – И не резиновый, если вы не в курсе.
– Ничего, поместимся, – не допускающим возражений тоном процедил оратор в шляпе. – У нас есть припасы на несколько недель.
– А куда вы хотели бы попасть? – спросил я зачем‑то. Словно это имело хоть какое‑нибудь значение.
– Куда угодно. Лучше всего, конечно, на Офелию, но можно и на любой рудник Пояса Ванадия. Сейчас выбирать особо не приходится, не так ли, приятель?
– Я тебе не приятель, – буркнул я неприветливо. Да и с какой стати любезничать?
В общем, я уже понял, что это за публика. Слава богу, это не головорезы вроде Плотного с дружками. Действительно, старатели из глуши, из глубины каспийского массива. В Новосаратове и на космодроме поднялся шухер, вот они и всполошились. Пытаются спастись, вывезти семьи. Но, черт возьми, если такой вот прочнее прочного укоренившийся на дальних заимках люд срывается с насиженного места, на то должна быть веская причина! Чужие чужими, но пока подобным провинциалам задницу не опалит, они и не почешутся.
Как бы их отослать куда подальше? Ну не вывезет «Саргасс» такую ораву, обогатители не справятся, задохнемся, как мыши запаянной колбе. Но попробуй донести эту простую истину до долдона с двухпотоковым бластом и его тугодумов‑сынков! Влип ты, дядя Рома, на ровном месте. И стрелять, вроде бы, негоже, и убраться тебе с Костей не дадут. Миром, по крайней мере.
Тут из купола показался Костя в сопровождении трех ребятишек с пульсаторами. Видно, решил что единственного бласта будет маловато. Ребятишки, то бишь карьерные роботы с насадками для дробления монолитной породы посредством направленных микровзрывов, при умелом управлении таких дел наделать могут, что держись‑закапывайся. И гости это, похоже, прекрасно знали. Точно, старатели!
Костя, игриво помахал пультом.
– Привет, коллеги! Проблемы какие‑нибудь?
Предводитель пришлых мало смутился, но наглости у него заметно поумерилось.
– Мы хотим улететь с Волги. Вот, договариваемся, – объяснил он Косте.
– Этот корабль во‑первых мал для вашей группы, а во‑вторых уже занят. Ищите спасения в другом месте, – сказал, как отрезал Костя. Умеет он говорить убедительно. Даже завидно, ей‑право!
Я отвлекся было, но тут пискнул радар‑искатель. В небе над Астраханью, на востоке, быстро перемещались две точки, оставляя за собой могучие инверсионные следы – белые, быстро расползающиеся струи на фоне пронзительной голубизны. Сначала они равномерно ползли на запад, вглубь материка, потом качнулись, изменили курс, и стали быстро снижаться.
Прямо к заимке.
Я выругался. Патрульные ракетопланы, что ли?
Но это оказался не патруль. Два уплощенных аппарата, отдаленно напоминающих формой скутер‑крыло, пронеслись над заимкой и быстро пошли на разворот.
И тут мое пресловутое чутье скомандовало мне: рви отсюда, дядя Рома! Куда угодно! Да поживее, поживее!
Я вскочил, бросил на пол инструмент и кинулся к выходу. Люк еще не успел толком зафиксироваться в открытом положении, а я уже нырнул наружу головой вперед, упал в пыль, перекатился и припустил бегом к куполу. Я успел увидеть круглые Костины глаза, намалеванные рожицы на корпусах ребятишек‑роботов, и тут сверху сплошным потоком полился огонь. Кто‑то страшно закричал, сгорая заживо, спину мне ошпарило, а потом я рухнул за выступ купола у самого шлюза, на меня плюхнулся Костя, больно заехав пультом в висок, но эта боль меркла перед жаром, который жрал нас, жрал, и все не мог проглотить.
А потом все кончилось – сразу и вдруг. Жар отступил. Нестерпимо воняло паленой органикой.
Над нашей спасительной щелью заклинило косой обломок с рваными краями – я узнал его, едва взглянув. Это был кусок обшивки «Саргасса». Самое странное, что он остался холодным. Будто и не было никакого жара минуту назад.
Костя пошевелился, чертыхнулся сквозь зубы, и ударом ноги сшиб обломок на землю. Встал. Следом поднялся и я.
Кулаки сжались у меня сами собой, а на глаза навернулись предательские слезы.
На месте моего верного кораблика, моего трудяги‑«Саргасса» чернела безобразная воронка, полная искореженных железок, в которых узнавались как останки звездолета, так и останки парочки вездеходов. Рядом с воронкой, совершенно неповрежденные, валялись двухпотоковый бласт и широкополая шляпа предводителя старателей. Самый дальний от воронки вездеход не разорвало на части – его просто отшвырнуло на купол, запрокинув набок, гусеницами скорее кверху, чем наоборот, и внутри вездехода сейчас кто‑то гнусаво хныкал.
Между воронкой и куполом тремя оплавленными комками торчало все, что осталось от горняцких роботов.
В стороне поднялся один из пяти старательских сыновей‑пешек. Бласта в руках у него уже не было, а лицо сделалось совершенно очумелым.
А в голубом небе Волги, виляя инверсионными хвостами, уходили прочь два истребителя чужих. Они явно не собирались совершать еще один заход – заимка им была неинтересна. Звездолет сожгли – и убрались. Наблюдение это отложилось куда‑то на самое дно сознания.
С минуту я отрешенно таращился на обломки. Потом зачем‑то подобрал бласт. Уцелевший старатель тотчас поднял руки и испуганно поглядел на меня. В вездеходе продолжали хныкать.
Костя опомнился первым – заглянул, пригнувшись, внутрь вездехода. Откинул до отказа дверцу и запустил руки в кабину. Оттуда он вытащил мальца лет четырех, зареванного и перепачканного в крови. Но кровь, похоже, не его – малец остался целехонек, просто был напуган дальше некуда.
Я подошел, заглянул тоже. Женщина внутри вездехода просто не могла остаться живой – ее поза совершенно это исключала. Сомневаюсь, что у нее уцелел позвоночник.
– В дверь ее не вытащить, – сказал Костя без выражения. – Давай‑ка попробуем поставить его на гусеницы.
Мы уперлись спинами в теплый бок купола и налегли что есть силы.
– Давай сюда, чего пялишься? – гаркнул Костя на очумелого старателя и тот послушно подбежал и тоже налег, хотя я заметил, что он осторожно косится на брошенный мною папочкин двухпотоковый бласт.
Вездеход, тяжелый, зараза, как вырезанный пласт руды, все же поддался, нехотя перевалился через правую гусеницу, и встал как положено, некоторое время покачавшись на амортизаторах. Костя тут же сунулся в кабину. Женщину он взял на руки, но мне показалось, что он держит тряпичную куклу, а не человека.
– Мама, – тихо сказал малец, размазывая по лицу грязь и кровь. Странно, но он не заревел снова, хотя я видел, что из глаз его все еще катятся слезы.
– Все, пацан, – глухо сказал я. – Мамы у тебя больше нет. И остальных, если были, тоже нет.
Я знал, что это жестоко. Но сюсюкать я просто не смог.
– Эй, ты! – я обернулся к уцелевшему старателю. – Да перестань ты на пушку пялиться! Никто в тебя стрелять не собирается, если не заслужишь. Это твой родич? – я кивнул на окаменелого пацана, неотрывно глядящего, как Костя уносит мертвую мать.
– Сосед, – отозвался старатель нетвердым голосом. – Сынишка соседский.
Кажется, он так и не поверил, что в него не собираются стрелять.
Изломанную женщину Костя оставил на краю воронки. И вернулся ко мне.
– Зачем они это сделали, хотел бы я знать… – пробормотал он. – Как ты думаешь?
Я пожал плечами. Что тут ответишь? Война… Не дурацкая перестрелка в «Меркурии» или на атакованной заимке. Большая война. С крейсерами и звеньями истребителей в небе.
Но что плохого мы сделали чужим? Или это по‑прежнему из‑за красной кнопки и явившегося корабля?
Тогда эти люди на твоей совести, дядя Рома. Вот этот пацан, в одночасье ставший сиротой – на твоей совести. Что ты будешь делать дальше?
Усилием воли я отогнал черные мысли. Не время. Может мне и суждено когда‑нибудь раскаяться. Но не сейчас, это точно.
Что же дальше? Корабля у меня больше нет. Старатели по всему континенту, скорее всего озверели, и помощи ждать неоткуда. Только от Юльки или других летунов. Но как им дать знать о себе? Юлька убеждена, что я уже вытащил Чистякова Костю и в данный момент пытаюсь разузнать что с Риггельдом.
– Костя, – спросил я. – У тебя связь‑станция космодромную волну берет?
– Берет, – ответил Костя, и я сразу оживился. Хоть в этом повезло. Если берет космодромную волну, значит и наш график возьмет. Наш график – волну, которую слушают старатели‑летуны.
– В куполе? – справился я, нацеливаясь на вход.
– Ну, а где же еще?
Рядом со шлюзом валялся обломок, который прикрыл нас с Костей. В стороне темнели в рыжей пыли еще два. Дасфальт был усеян мелкой керамической крошкой, осыпавшейся с внешней обшивки «Саргасса». Я зло скрипнул зубами. Все, дядя Рома. Ты теперь не летун. Проворонил, тля, батин корабль… Семейную реликвию, которой просто не было цены. Во что она теперь обратилась? В груду обломков да в керамическую крошку на дасфальте?
Разиня.
Я потряс головой. Не время казниться. Да и не помочь теперь никакими стенаниями и укорами.
Костя рядом со мной быстро набрал входной код на сенсор‑панели рядом со шлюзом. У самой панели сверхпрочный спектролит был вмят, словно тонкая жесть. Но все же купол выдержал, не раскололся.
Под куполом было прохладно и почти не воняло горелым. Только от нас самих. Старатель, подхвативший на руки пацана, вошел тоже и притих у самого шлюза. Растерянное выражение все не покидало его лицо. Кажется, парень не блистал особым умом. А если когда‑то и имелись к этому какие‑нибудь предпосылки, они погибли, скорее всего, в раннем детстве при посредстве папашиного диктата.
Я тяжело опустился в кресло перед пультом; Костя оживил комп и вытащил на консоль программу управления связью. Как и я, Чистяков не любил графические интерфейсы, и манипулятор‑мышь у него чаще без дела скучал на пульте. Зато клавиатура была потертая и заслуженная, под стать моим, что в куполе, что на «Саргассе»… второй, впрочем больше нет. Да и первой, наверное, тоже, после визита банды Плотного.
Хорошая, словом, у Кости была клавиатура.
И правильно. Старая добрая командная строка и двухстолбцовые окошки «Миднайт коммандера» – что может быть лучше? Не дурацкие же иконки в псевдообъеме, в которые нужно тыкать курсором…
Выставив частоту, я подтянул к себе микрофон на тонкой хромированной подставке и переключил звук на внешний громкоговоритель.
На волне космодрома было тихо. Такое впечатление, что службы наблюдения и диспетчерская обезлюдели. И переговоров кораблей не слышно. Я вспомнил, что сотворили истребители чужих с несчастным «Саргассом», и стиснул зубы. Если бы мне сказали, что в окрестностях Волги не осталось больше ни одного человеческого звездолета, я бы поверил. И ничуть не удивился бы.
Тогда я настроился на наш график, и сразу же услышал низкий голос Курта Риггельда:
– …стоит, мне кажется. Не мальчик, разберется сам.
– Он обещал все время слушать волну! – с неменьшим облегчением я узнал голос Юльки отчаянной. – Что‑то случилось, я чувствую.
– Погоди, – остановил ее Риггельд. – Кажется, кто‑то подключился. Слышала?
– Рома, ты? – с надеждой спросила Юлька, и от этой ее надежды в голосе у меня даже слегка защемило где‑то в области сердца.
Черт возьми, приятно сознавать, что о тебе волнуются! Что ты кому‑то нужен. И вдвойне приятно – когда волнуется женщина, которая и тебе самому небезразлична.
– Я, – отозвался я; почему‑то голос у меня прозвучал очень устало.
– Ты цел? – спросила Юлька.
– Я‑то цел…
– Урод! – сердито перебила Юлька. – Wo treibst du dich herum? Ты же обещал отвечать сразу, Hol dich der Teufel!
Когда она сердилась или волновалась, она часто переходила на немецкий.
– Я не мог ответить, – по‑прежнему устало объяснил я.
– Почему не мог? Ты где?
– У Чистякова на заимке.
Юлька рассердилась.
– Мы же договорились: ни минуты лишней на поверхности! Взлетай немедленно!
– Юля, – сказал я как можно спокойнее. – Я не могу взлететь. «Саргасса» больше нет.
Юлька соображала что к чему долгие пять секунд.
– То есть… как это нет?
– Чужие сожгли. Прямо на земле, около заимки. Я еле успел убраться в сторону.
– Чужие? – я почувствовал, как Юлька напряглась. – Они что, уже начали активные действия?
– Получается – да. И на космодроме тишина. Да и есть ли он еще – космодром?
– Я связывалась минут десять… нет, уже больше. Минут пятнадцать назад. Чужие посадили все взлетевшие корабли – наши корабли я имею в виду – а над космодромом завис здоровенный крейсер. Другой завис над Новосаратовом. Но они ничего не жгли, мне Зислис сказал.
– Зислис? Он что, еще тут? А, ну да, корабли ведь вернули…
– А он никуда и не летал, – сообщила Юлька. – Сидел на наблюдении с Веригиным и этим американером… как его…
– Бэкхем, – подсказал молчун‑Риггельд, и снова умолк.
– Ага, точно. Суваев еще с ними был одно время, потом ушел.
Юлька растерянно вздохнула.
– А Костя с тобой?
– Со мной. И еще тут один типчик… – я покосился на шлюз. Старатель с пацаном на руках изваянием маячил на фоне серой оболочки купола. – Точнее, даже не один. Полтора.
Юлька не стала уточнять – о чем я. Умница она, Юлька.
– Надо вас вытаскивать, – протянула она задумчиво. – «Саргасс» уже не починишь?
– Юля, – терпеливо сказал я. – «Саргасса» больше нет. Вообще нет. Из обломков даже шалаш не сложишь. И, между прочим, истребители, которые его сожгли, пошли в сторону заимки Курта. Эй, Курт, ты слышишь?
– Слышу, – отозвался Риггельд. – Только я не на заимке. Не на основной, точнее. Я на островке. Архипелаг Завгар знаешь?
– Это в южном полушарии, что ли? За Землей Четырех Ветров?
– Да.
«И у Риггельда есть левые рудники, – отметил я машинально. – Ну почему эта дурацкая шкатулка попалась именно мне?»
Я спиной чувствовал взгляд старателя и его малолетнего соседа. Если бы не я – сидели бы они сейчас по домам, занимались бы привычным. У мальца мать здравствовала бы. У этого долдона – братья и отец, какой уж ни есть.
Одно нажатие кнопки – и все кувырком. Как причудлив мир!
И как беспощаден.
– Юлька, – сказал я. – А ведь полеты сейчас опасны. Кто знает, сколько чужих истребителей сейчас рыщет в небе над Волгой? Сколько крейсеров торчат на орбите? Они, поди, и с орбиты тебя пожечь могут, что им стоит?
– То есть? – спросила Юлька недоуменно. – Ты намекаешь, чтобы я вас бросила?
Я промолчал.
– Рома, – сказала Юлька ласково. – Я тебе при встрече челюсть на сторону сворочу. Понял?
Я опять промолчал.
– Сидите на заимке, и никуда. Ясно? – велела Юлька сердитым голосом.
– А если чужие начнут жечь и заимки? Тоже сидеть? Савельев и Чистяков запеченные под куполом, подавать с зеленью и белым вином… – я сокрушенно вздохнул.
Ну, вот опять. Начинаю нести всякую околесицу, когда нужно думать, думать, и еще раз думать. Почему‑то мое хваленое чутье помогает и подсказывает только когда враг рядом и готов в меня выстрелить. А вот в… э‑э‑э… долгосрочном планировании – помогать отказывается наотрез. Обидно, честное слово!
Тут на графике прозвучал характерный щелчок – включился еще кто‑то.
– Ау! – позвал новый голос; я сразу распознал голос Смагина.
– Ну? – отозвалась Юлька.
– Никто только что частоту патруля не слушал? – осведомился Смагин. Голос его звучал странно и необычно, и я не сразу понял, что голос дрожит. Смагин был напуган и растерян.
– Нет, а что?
– Я слушал переговоры – пара патрульных ракетопланов завидела корабль Василевского, и пыталась его вызвать. «Хиус‑II» отмолчался. Потом вблизи объявились истребители чужих. И все – канал очистился. Тихо, как в могиле.
«Вот именно, – подумал я. – В могиле. Очень метко подмечено.»
Не нужно было обладать развитым воображением, чтобы понять суть произошедшего. «Саргасс» сожгли на площадке, «Хиус‑II», посудину Василевского, а заодно, наверное, и патруль – в воздухе.
– Василевского на корабле не было, – объяснил я зачем‑то. – Его убили раньше. Так что скорбеть именно сейчас – не стоит.
– Я знаю, что его там не было, – нервно сказал Смагин. – Меня другое волнует. Чужие жгут корабли. Это что, война, так получается?
– Сообразил, наконец‑то, – фыркнула Юлька. – Мыслитель!
– Какая это, Donnerwetter, война? – вставил с неудовольствием Риггельд. – Избиение младенцев это, а не война. Мы против чужих бессильны. И безоружны.
– Но что‑то ведь нужно делать? Или просто дохнуть по очереди – покорно, как баранам на бойне? – не успокаивался Смагин.
Я его вполне понимал.
– Ты в полете? Или сидишь? – уточнил я.
– Сижу, – признался Смагин. – Как понял, что чужие атакуют, в воздухе, так и сел сразу же.
– Не переживай, на поверхности они тоже атакуют, – успокоил я его. – И где же именно ты сел?
– На юге, в степи. Сеткой накрылся от греха подальше и сижу.
Я вспомнил, что Смагин таскал с собой пятнистую маскировочную сеть. Накрой такой тряпищей звездолет – с полумили его не разглядишь. Особенно сверху.
– Молодец, – похвалил я. – Сиди пока, и не дергайся. Янка с тобой?
– Со мной…
– Совсем молодец! – вторично похвалил я. – Юля, что Хаецкие?
– Молчат пока, но они с Мустяцей и Прокудиным, я слышала, стартовали еще утром. Куда именно – не знаю.
– Так, – я начал загибать пальцы. – Юля, я, Курт и Юра – мы хоть и разбросаны территориально, зато хоть голосом связаны. Хаецкие куда‑то смылись, Шумов на Луне, Василевский мертв. Зислис на космодроме… Но туда не сунешься сейчас. Больше искать некого. Кстати, я обещал Шумова вызвать… Думал, из атмосферы выйду – свяжусь. Надо быстро решить – что делать. И как втихую убраться с планеты.
– Боюсь, – вздохнул трезвый Риггельд, – втихую уже не получится. Чужие наверняка отслеживают всю сферу.
– Мне кажется, – вмешалась Юлька, – сначала нужно всем собраться. Территориально, как ты выразился. Разве нет, а, Рома?
– Ну, допустим, так. Но как это осуществить? Мы с Чистяковым теперь бескрылые…
– Рома, – спросил Риггельд деловито. – А хоть вездеход у вас остался?
– Кажется, остался, – ответил я неуверенно.
– Остался, остался, – подсказал с дивана Костя. – Даже два – у меня в дальнем капонире.
– Дуйте к Ворчливым Ключам, – предложил Риггельд. – Это как раз между моей заимкой и чистяковской. Там вас сам черт не отыщет. И небольшой звездолет там легко спрятать – не лайнер, конечно, но у нас лайнеров и нет. У меня там оборудован… ну, скажем так: бункер. А остальные потихоньку подтянутся. Что‑то мне подсказывает: открытых и заметных издалека заимок и поселений надо избегать, а уж Новосаратов и вовсе обходить десятой дорогой. И в землю, в землю врыться по самые брови…
– Согласен, – поддержал Смагин. – Я ночи дождусь, и если все тихо будет, попробую на брюхе туда перетащиться. Хрен с ним, с горючим.
– Я тоже, – сказал Риггельд. – Только звездолет я на островке оставлю. Пусть… Про запас.
– Разумно, – согласилась Юлька. – Раз уж я в воздухе, то сразу туда и рвану.
– Садись на приводе, – посоветовал Риггельд. – Там каньон есть, вот в него и садись. Да не поленись, нарежь кустарнику и прикрой свой бумеранг.
– Пустое это, – вздохнул я печально. – Что чужие – визуально, что ли, корабли отыскивают? У них, небось, такая аппаратура – нам и во сне не приснится.
– Не знаю, – парировал Риггельд. – О чужих – ничего не знаю. Но наш брат‑человек – скорее всего как раз визуально отыскивает. Я не могу сказать, что буду рад видеть в бункере ЛЮБОГО человека.
– А‑а‑а… – понял я. – Тогда ладно. Маскируйтесь. А мы поехали. Дай координаты, что ли…
– Только не открытым, – насторожилась Юлька. – Закодируй как‑нибудь.
Риггельд некоторое время молчал, вычисляя.
– Рома, – сказал он. – Твой день рожденья. Сложи месяц и число. Умножь на десять. Вычти… э‑э‑э… Рыцари скольки островов, помнишь?
– Ага, – я все записывал, уже переводя в нормальные цифры, чтоб не путаться. – Помню.
– Вот столько островов, плюс еще один.
– Вычел. И последний знак отделил. Это широта, верно?
– Верно.
Подобным же способом Риггельд сообщил мне долготу и код входного шлюза.
Вряд ли головорезы вроде Шадрона или Плотного знают когда у меня день рождения. И вряд ли они читали те же книги, что я с друзьями. Да что там, вряд ли они вообще читают книги.
А уж чужим подобную головоломку вообще ни в жизнь не разгадать.
Одно только огорчало: у чужих наверняка найдется десяток способов обнаружить нас без всякого разгадывания шифров.
– Все. Разбежались, – подвел черту Риггельд.
– Юля, – попросил я. – Будь осторожна. Пожалуйста.
– Буду, Рома, – заверила она, и мне и вправду стало чуточку спокойнее.
Я выгрузил радиорежим из оперативки и отключил комп.
– Ну, что? – спросил я без особого энтузиазма. – Поехали?
Костя молча встал с дивана и направился к холодильнику.
– Эй, земляк! – позвал он старателя. – Отпусти пацана и иди сюда. Поможешь: жратвы с собой взять не помешает. А одному тащить неудобно. Ром, а ты пока выгони вездик из капонира. Капонир не заперт…
– Ладно, – согласился я и выглянул наружу. В ноздри снова ударил запах горелой органики.
Я обернулся к мальцу хмуро взирающему на меня снизу вверх.
– Пойдешь со мной? – спросил я. Вполне серьезно спросил, ненавижу сюсюкание даже с детьми.
– Пойду, – ответил пацан храбро. – Меня зовут Боря. А тебя?
– А меня – Рома.
И я протянул ему руку.
Так мы и вышли наружу вместе – тридцатилетний мужик и четырехлетний пацан. Держась за руки. И не скажу, чтобы мне это было менее нужно, чем ему – ребенку, на глазах у которого только что погибла мать. И, наверное, не только мать.
Небо Волги сверкало чистотой; инверсионные следы уже расползлись и растворились без следа. Даже не верилось, что еще совсем недавно тут проносились истребители чужих, поливая огнем рыжую степь плоскогорья Астрахань.
«А ведь придется поверить, – подумал я угрюмо. – Придется.»
Потому что другого выхода просто нет.

Часть вторая

11. Сойло‑па‑Тьерц, пик пирамиды, Aczanny, опорный рейдер крыла.

– Говори прямо, советник, – порекомендовал пик Тьерц, – без всей этой ненужной дипломатии. Твои соображения – лишенные дрожи и ритуальных переплясов – вот что меня интересует в первую очередь.
Советник, Сойло‑то‑Вусси, откинулся на спинку креслонасеста. Он вовсе не испытывал дрожи или боязни, хотя вполне понятное уважение к пику испытывал. Просто, он недавно стал советником пика, и глава пирамиды его еще недостаточно хорошо изучил.
– С чего начнем, пик?
– С прогнозов.
– Хорошо. Я и мое подразделение склоняемся к мысли, что ни одна из рас‑союзников не предпримет попытки захватить находку свайгов в единоличное владение. Это невыгодно и опасно по целому ряду причин. Причины обрисовывать?
– Вкратце. В самых общих чертах.
– Хорошо. Причина первая: против нарушителя союза тут же объединится остальная четверка и нарушитель будет уничтожен. Прислать более крупный флот мятежники просто не успеют – даже поверхностный анализ показывает, что путь мятежа заведомо проигрышный. Сомнителен и союз двух или более рас – скорее, Рою, свайгам и а'йешам следует опасаться нас с цоофт. Друзья‑галакты по‑прежнему воображают, что раз мы биологически сходны, то и ладим между собой лучше.
– Но ведь это сущая правда, – пик нахохлился, и полуприкрыл глаза желтыми, в мелких прожилках кровеносных сосудов, перепонками. – С цоофт всегда было легче договориться, чем с остальными.
– Оранжевые предводители цоофт уже намекали, что готовы обсудить условия оборонительного союза. Насколько можно судить по имеющимся данным, цоофт не намерены предпринимать никаких провокационных действий. Их вполне устраивает совместное изучение корабля Ушедших. Так же, как и нас.
– Понятно, – не открывая глаз прощелкал пик. – Другие причины?
– Нетленные, – бесстрастно ответил советник Вусси. – Я удивлен, что они хранят пассивность. Глупая передача адмирала свайгов раскрыла тайну находки. В данный момент любая развитая цивилизация галактики в состоянии точно установить местонахождение найденного корабля.
– Действия адмирала свайгов не были глупыми, советник Вусси. Они диктовались сложившейся ситуацией.
– Ладно, я изменю формулировку, – согласился Вусси. – Вынужденная передача, а не глупая. Так годится?
– Вполне. Тем более, что не только в передаче дело. Возмущение после прокола зарегистрировали даже портативные сканеры – корабль‑то явился не маленький!
– Передача все упростила. И не только свайгам, – уточнил советник. – Разве нет?
– Свайгам передача все упростила в большей степени, чем остальным, – пик резко щелкнул клювом. – Именно они пользуются приоритетом первооткрывателей, а не мы и не Рой, к примеру. Неужели я должен это объяснять собственному советнику, алые небеса?
Советник дипломатично повел маховыми перьями:
– Не нужно объяснять очевидное. Просто, я на месте этого свайга‑адмирала отыскал бы более тонкий путь.
– Не много ли ты хочешь от адмирала, да еще от рептилии? – экспромтом пошутил пик Тьерц, и они с советником с большим удовольствием посмеялись.
– Ладно, – отвеселившись, сказал Тьерц. – Какие еще проблемы видны с высокого креслонасеста советника пика пирамиды?
– Я бы не стал сбрасывать со счета и аборигенов. Людей, то есть.
– Почему? Они ведь по сути дики и нецивилизованны, – задумчиво прощелкал пик.
Советник повозился, усаживаясь поудобнее.
– Досточтимый пик, – сказал он коротко. – Не могут люди слишком уж отличаться от нас. Или от свайгов, скажем. Они разумны и не лишены способности развиваться – на мой взгляд это уже немало. К тому же, в космос они вышли сами, без посторонней помощи.
– Почему же их нет в союзе, если они достойны звания разумных наравне с нами? – пик рассердился. Доводы советника показались ему непонятными и вздорными.
– Досточтимый пик, не стоит отмахиваться от проблемы людей. Я проглядел статистику свайгов, которую нам любезно предоставили. Люди не уступают в интеллекте ни азанни, ни остальным. У них просто существенно меньший багаж накопленных знаний. Более того, они потенциально превосходят шат‑тсуров, булингов и даже перевертышей оаонс. А ведь вопрос о принятии в союз шат‑тсуров уже поднимался, и поднимался не раз.
– И всякий раз его успешно проваливали! – быстрой дробью отщелкал пик с оттенком легкого пренебрежения.
– Люди превзойдут и шат‑тсуров, и булингов, и перевертышей в ближайшее же время.
– Но они ведь млекопитающие! – настаивал пик. – Жизнь не обмануть: разум возник у людей только потому, что на их материнской планете не нашлось другого подходящего вида‑носителя. Природа не терпит пустоты – эту мысль высказывали умы практически всех развитых рас. Почему, алые небеса, мы нигде больше не встречали разумных млекопитающих? По всей галактике их нет – только здесь, в окрестностях материнской планеты людей мы сталкиваемся с ними?
– Досточтимый пик, а вам никто не высказывал ужасающе простую мысль? Вот мы, азанни – птицы. Мы биологически сложнее и совершеннее рептилий‑свайгов. Почему бы людям не быть совершеннее нас?
– Разница между птицами и рептилиями менее существенна, чем между людьми и птицами.
– Досточтимый пик, эту разницу невозможно измерить. А следовательно – разные расы и сравнить толком невозможно, – терпеливо гнул свою линию советник. – Мне будет очень неприятно, если сейчас от моих слов отмахнутся, а потом, когда люди вдруг превратятся в серьезную помеху, я буду вынужден напоминать, что предсказывал острую ситуацию, но меня не послушали.
Пик задумчиво приоткрыл клюв. Некоторое время он сидел так – молча, нахохлившись; потом встрепенулся и взглянул на советника.
– Хорошо, – прощелкал он. – Я не верю, что люди способны стать помехой, но готов перестраховаться. Тем более, что слишком высока цена сегодняшнего дня. Пирамида просто не имеет права на ошибку – как и вся наша раса. Скажи только, советник Вусси, относительно людей – это твои личные теории или всего аналитического отдела?
– Мои, досточтимый пик, – честно признался советник.
– Я так и думал, – Тьерц соскочил с креслонасеста, описал в полете плавную окружность, и вновь сел. По просторному залу его покоев прогулялся легкий ветерок. – Не сочти это придиркой или издевкой. Я услышал тебя.
Вусси остался неподвижным. Пик провел крылорукой над пультом в подлокотнике креслонасеста.
– Стратега ко мне, – приказал он и чуть повернулся к советнику Вусси. – Ты останься, и слушай внимательнее. Твой совет еще понадобится пирамиде.
– Слушаюсь, досточтимый пик, – ответил советник. Он был доволен: пик пирамиды, хоть и не разделил мыслей Вусси, все же внял им как подобает ответственному азанни. А это главное.

12. Наз Тео, вершитель, Svaigh, зал Галереи, планета Свайге.

Перерыв получился очень коротким. Наз не успел даже толком поплавать в любимом открытом бассейне на крыше Галереи – вершителей призвали к совету вновь. Хорошо, хоть подкрепиться перед бассейном догадался.
На этот раз вершителю Наз Тео предстояло не только слушать. Осада крейсера Ушедших входила в сферу его теперешних профессиональных задач. Но пока он слушал – слушал вершителя Сенти‑Ива, как слушали все свайги Галереи и руководство остальных рас.
– Попытки нейтрализовать поле корабля или изменить напряженность также ни к чему не привели, – речь Сенти‑Ива звучала по‑деловому сухо и по‑научному емко. – Галерея Свайге вынуждена признать, что имеющихся в распоряжении технических средств недостаточно для перемещения объекта в космос. Насколько я понял, попытки физиков и инженеров Роя, а'йешей и цоофт также потерпели крах. Боюсь, мы поставлены перед печальным фактом: нам не по силам переместить в пространстве крейсер Ушедших. На мой взгляд, напрашивается единственное решение: смириться с неудобствами изучения корабля в атмосфере.
Предводитель цоофт привстал, и обратился к слушающим:
– Независимо от этого мы явно столкнемся с новыми трудностями. Например, корабль может и не пустить нас внутрь. Ведь природа охранного поля до сих пор непонятна…
– Поле имеет гравитационную природу, – поправил физик‑а'йеш, – причем, скорее гравизащитную нежели гравигенную. И это не охранное, а стабилизирующее поле. Мы не в силах его нейтрализовать в рамках доступной энергетики, и, как следствие, сдвинуть корабль Ушедших. Но никаких препятствий относительно перемещений около корабля и, вероятно, в самом корабле поле не создаст.
– Прекрасно, – подытожил Первый‑на‑Галерее. – Значит, придется предпринимать попытку проникновения на месте. И прямо сейчас.
Наз взглянул в проекционный ствол – крейсер Ушедших неподвижно висел посреди голубоватого сияния; внизу просматривался океан и серповидный островок. В океане отражалось местное солнце – ярким‑ярким пятном. Около корабля вилось несколько зондов‑наблюдателей, спутников связи и плоские, как древесные листы, исследовательские боты свайге. Четыре исследовательских бота. Чуть в стороне холодным иссиня‑льдистым шаром застыла подвижная лаборатория а'йешей. Рой просто подвесил в атмосфере изловленный неподалеку от планеты астероид, изрытый порами, как старый пень; по поверхности астероида ползком шастали особи Роя, из пор выглядывали особи Роя, рядом с астероидом медленно дрейфовали особи Роя. Несколько особей прикипели к гигантской спиральной паутине, сотканной особо крупной и толстопузой особью Роя, которую сейчас не было видно – укрылась где‑то в недрах астероида. Самое забавное, что астероид был раза в четыре мельче корабля Ушедших и только из‑за этого не казался громадным.
Азанни и цоофт запустили совместный корабль‑цепочку. Сейчас его не было видно – цепочка пряталась за исполинской тушей крейсера.
– Шесть основных шлюзов находки нами локализованы, – переводчик а'йешей скрипел, как древний несмазанный механизм. – Вот они…
На диаграмме зажглись шесть оранжевых стрелок, упирающихся в корабль Ушедших. Каждая стрелка помечалась разным числом точек – от одной до шести.
– Предлагаем одновременную попытку доступа. Ближе всего к нашей лаборатории шлюзы три и шесть, ими мы и займемся. Шлюз четыре удобнее штурмовать Рою, один и два – представителям Галереи Свайге, дальний шлюз – азанни и цоофт.
– Предложение принято, – холодно согласился Рой. Или просто свайгу любое высказывание Роя казалось исполненным стылой невозмутимости?
– Галерея подтверждает, – после короткого обмена репликами с Сенти‑Ивом сказал Первый‑на‑Галерее. – За нами шлюзы один и два.
Цоофт и азанни тоже не возражали, и осада крейсера Ушедших вступила в новую фазу. Галерею распускать не стали – любой вершитель мог наблюдать как эксперт‑группы пяти рас союза приближаются к опознанным шлюзам. Особи Роя – без всяких механизмов, верхом на тонких серебристых паутинках и почти без оборудования. А'йеши – всей сферической лабораторией. У нее только отрос косой гофрированный выступ, похожий на стыковочную тягу. Листы свайгов перестроились и выделили из четверки два, идущие на штурм. Птичий корабль‑цепочка далеко‑далеко в сторону выдвинул одну из матовых бусин, самую крайнюю.
Тут Наз несколько отвлекся, потому что стюарты разнесли горячий фла и рыбные палочки. Да и пока особо смотреть было не на что. Умельцы пяти рас просто подбирались к шлюзам поближе. Ждать пришлось около одной восьмой нао; потом под необъятным брюхом крейсера сверкнула зеленоватая вспышка и в строе особей Роя возникло короткое замешательство.
– Новая информация! – предупредил Рой. – Попытка нейросканирования узлов сопричастности активизирует локальную защиту, предположительно – антиметеоритную. Для особей рас‑союзников может быть смертельно опасной.
– Где они там нашли узлы сопричастности? – проворчал Сенти‑Ив, топорща чешую на руках. По крайней мере – на руках: ученый кутался в университетскую накидку. Наз с интересом наблюдал за ним и слегка позавидовал – у ученого хватало работы.
Неожиданно умную мысль высказал неукротимый спорщик П'йи.
– Нейросканирование? Гм… Значит, Ушедшие не могут быть насекомыми…
К П'йи обернулось сразу несколько вершителей; тут же возник стихийный спор (опять П'йи стал эпицентром спора!).
Наз не вмешивался, биология всегда его немного пугала. Он вновь только слушал – являются ли Ушедшие насекомыми или близкой формой. Пока Наз Тео склонялся к мысли, что нет, не являются.
Потом его отвлекли, по профессиональному вопросу. Наз с удовольствием проконсультировал инженеров на ботах‑листах, а спор по соседству о природе Ушедших к тому времени уже угас.
Вскоре шлюз три разразился серией желтоватых световых вспышек. Наз решил, что снова сожгли кого‑то из исследователей и втайне порадовался, что эта участь постигла не свайгов, но в этот самый момент представитель а'йешей провозгласил:
– Внешний шлюз три вскрыт!
И, немного позже:
– Есть доступ внутрь корабля. Внутри кислородная атмосфера по классу три; температура… давление… Алгоритм активизации шлюза…
Напрасно Наз ожидал чего‑то тревожного: никто не собирался атаковать вторгшихся к Ушедшим а'йешей. Никто пришельцев не встречал, хотя все внутренние помещения, прилегающие к шлюзам, были ярко освещены в широчайшем спектре. Все шесть шлюзов безропотно открылись, едва был разгадан принцип парольной кодировки.
Галерея загудела; многие вершители встали с мест. Кое‑кто собирался в группы, оживленно обсуждая текущие события. Наз глядел в проекционный ствол: все новые и новые силы подтягивались к открытым шлюзам крейсера Ушедших. И смутная волнующая надежда возникала в нем, вершителе Галереи Свайге – неужели союз на пороге новой эпохи? Неужели грядет встряска и техническая революция на основе нового знания исчезнувшей могучей цивилизации?
Союз давно нуждался во встряске.
Наз мечтал и фантазировал долго, чуть не еще одну восьмую нао.
Резкий и неприятный сигнал экстренного сообщения вернул его к реальности. Над проекционным стволом рдел алый шар общей тревоги.
– Внимание! – голос Роя казался еще суше и безжизненнее обычного. – На подходе к звездной системе засечено множественное эхо! Характеристики…
Рой с паузами перечислял цифры; паузы возникали из‑за необходимости переводить единицы измерений Роя в систему, понятную остальным расам. Наз выслушал, и похолодел.
Этого он и боялся все время.
– Что такое? – спросил П'йи; многие вершители обратили взгляды на Наз Тео, специалиста именно в этом вопросе. Специалиста в области цифр, ориентировки в пространстве и преодоления барьера.
– Нетленные, – не своим голосом объяснил Наз. – Флот. Громадный флот. Восьмерки и восьмерки. Они будут здесь спустя два‑по‑восемь нао… Приблизительно. Плюс‑минус нао‑полтора.
В зале Галереи повисла гулкая тишина.
Вскоре возмущения метрики зафиксировали и приборы свайгов. Флот нетленных стягивался к системе желтого солнца, и судя по рисунку спин‑векторов, намеревался проломить барьер в пределах трех основных сфер. Как назло, для разгона и ухода за барьер из области пространства, где дрейфовали сейчас корабли союза и крейсер Ушедших, имелись всего три доступных курса, и, разумеется, все они проходили через центр сфер проколов метрики, избранных нетленными.
Враг отрезал союзу пути к бегству.
Но у исследователей оставалось в запасе некоторое время. Время на лихорадочный поиск спасения на борту чужого военного корабля или время на размышления и поиск стратегии поведения перед лицом могучей армады врага.
Исследовательские группы докладывали изнутри корабля Ушедших.
Жилые секторы. Двигатели. Системы неясного назначения – предположительно, источники накопления или преобразования энергии. Лаборатории холодного и горячего синтеза. Снова системы неясного назначения – предположительно, модули авторемонта и внутреннего контроля.
Рубка.
Боевой и навигационной рубки первыми достигли представители а'йшей. Остальные группы спешно направлялись туда же.
Ученые союза уплотняли время, как могли. А экипажи кораблей готовились к бою с нетленными. Возможно – к последнему бою.
Наз Тео вслушивался в механическое бормотание переводчика, начисто лишенное эмоций и внутреннего напряжения.
– Управление кораблем, несомненно, осуществляется путем полного слияния нервной системы экипажа с бортовыми системами корабля. Найдены биосогласователи, своего рода биоскафандры. Пока можно сказать с полной уверенностью: Ушедшие имели единый нервный центр тела, как все позвоночные обозримой части галактики. Внешние размеры Ушедших сходны с размерами представителей свайге или цоофт. Исследователи а'йеш уступают место представителям цоофт и свайге, как более компетентным в вопросах нейрофизиологии позвоночных…
Наз Тео видел, как кристаллы‑а'йеши в своих пузырях‑скафандрах отодвинулись от продолговатых установок, напоминающих помесь погребальных коконов с пилотскими креслами, и перебрались к наклонному пульту, больше похожему на странных очертаний трапезный стол.
Спустя одну шестнадцатую нао исследователи биоскафандров запросили все данные свайге о физиологии людей, аборигенов ближайшей планеты.
Наз Тео насторожился и не зря. Еще через одну шестнадцатую нао один из свайгов на борту корабля Ушедших вызвал по резервному каналу вершителя Сенти‑Ива.
Его услышала вся Галерея, и предводители остальных рас союза.
– Мой вершитель! Все биоскафандры в рубках корабля Ушедших настроены на нервную систему вида, именующего себя Homo Sapiens Sapiens. Настроены на людей. Мы не в силах понять, что это означает.
Именно в этот момент у Наз Тео выкристаллизовалось решение, которое с одной стороны могло сильно помочь в изучении находки, а с другой могло остановить нетленных и даже предотвратить их атаку. Ну, или в крайнем случае – задержать.
Чтобы донести суть идеи до Галереи и Первого много времени не потребовалось. Галерея большинством поддержала Наз Тео, хотя решение на первый взгляд казалось чистейшей воды блефом и авантюрой.
Но оно позволяло выиграть время, а время сейчас решало все.
И Первый вынес план Наз Тео на суд союза пяти рас.
– У нас есть рабочий план, который может оказаться выходом и козырем в столкновении с нетленными. Галерея Свайге предлагает переместить всех людей с поверхности планеты на крейсер Ушедших – по нашим предварительным прикидкам их на планете четыре на восемь в четвертой степени. Это не займет много времени. А нетленным сообщить, что Ушедшие вернулись и приняли сторону союза. Нетленные и их сателлиты подумают, прежде чем ввязаться в бой, крепко подумают, потому что находка, как это странно не звучит, действительно предназначена для пилотирования расой, генетически неотличимой от дикарей‑млекопитающих. Мы выиграем время, за которое можно будет поглубже изучить боевые возможности корабля Ушедших и подтянуть свежие силы из метрополий. Возможно, мы даже сумеем активизировать боевые системы находки, поскольку в нашем распоряжении будут люди.
Галерея выражает просьбу союзникам ответить максимально быстро.
Союзники согласились неожиданно легко и скоро. Даже Рой и а'йеши.
Армада нетленных все еще искривляла метрику в финишных сферах, а сотни планетных субкораблей союза уже устремились к поверхности мирка, который люди именовали Волгой.
Большинство кораблей держали курс к самому крупному поселению на планете.
Гигантская мистификация врага начала разворачиваться – стремительно и неудержимо. Наз Тео поблагодарил Мать‑глубину за то, что союз остался союзом, и пять рас не передрались за единоличное обладание кораблем Ушедших.
Но теперь Наз Тео опасался другого. Как бы могущество Ушедших не оказалось всего лишь легендой.

13. Шат УУ, канонир шагающего танка, Shat‑Tzoor, опорный рейдер крыла.

Шат УУ полулежал в гамаке, когда в жилой модуль ворвался Шат Уаф.
– Слыхал? – прогудел Уаф с порога. – Мы в десант идем!
Пение его прервалось пением общего сбора. Шат УУ выбрался из гамака и скрипнул экзоскелетом.
– Ну, наконец‑то! Надоело мне это болтание за барьером… Давно не было настоящей работы.
Он любил десанты на обитаемые планеты. Громады субкораблей в бреющем полете, мягкие объятия гравилифтов, ободряющий хруст под днищем танков. И – возможность пострелять. Вволю. Да не по мишеням, а по живым инопланетянам.
Втайне Шат УУ часто представлял, что целится в заносчивых хозяев – птиц‑азанни. Которые опять не захотели признать в шат‑тсурах равных.
Ничего. Шат‑тсуры подождут. Наберутся знаний и опыта…
А потом галактика увидит, кто хозяин, а кто раб. Ведь азанни, сказать по правде – никудышные солдаты без своей могучей техники.
Шат УУ вместе с приятелем Шат Уафом, полностью экипированные, заняли места в своем танке, а танки, все четыре, размещались в десантном отсеке разведдиска. Унтер пел‑орал что‑то ободрительное, и десантники‑танкисты хором пели‑орали в ответ.
В реве разгонных двигателей и воплях солдат Шат УУ пропустил момент старта. Когда унтер перестал петь‑орать, разведдиск уже стремительно падал в атмосферу. Шат УУ привычно проверил личный лазер, и блаженно прикрыл глаза.
Перед высадкой всегда полезно подремать.
Но подремать десантнику не дали. Сначала унтера вызвали в пилотскую кабину, вроде бы к связи. Шат УУ лишь недоуменно поскрипел грудными пластинами, вслушиваясь. Странно, конечно, что не потрудились протолкнуть связь‑луч прямо в отсек, где обычно находился унтер. Секреты, тайны… Даже противно.
А потом унтер появился на канале звена и зло приказал сдать всем личное оружие и разрядить излучатели танков.
Не веря себе, Шат УУ отдал верный лазер вместе с запасной батареей, а взамен получил громоздкий пехотный биопарализатор. Штуку, в принципе, мощную и надежную… Но она не умерщвляла врага, а всего лишь оглушала. Какая же радость вместо настоящей драки, вместо крови и предсмертных хрипов врага увидеть и услышать всего‑навсего сдавленное мычание да возмущенные взгляды? Принять участие в жалкой пародии на войну?
Десантники‑танкисты зароптали, но унтер живо рявкнул на них. Так, что борта задрожали. Хочешь‑не хочешь… Приказ. Дикарей‑аборигенов приказано брать живыми. Всех, сколько бы их не обнаружилось. Оглушать, и грузить на корабли. Вповалку. как попало. Но главное условие – когда десант вернется на орбиту, в лоно материнского крейсера, все пленники должны оставаться живыми.
И пришлось Шат УУ вместо привычного лазера или наводчика башенного излучателя ласкать ладонями безобидный парализатор. И в душе проклинать заносчивых хозяев‑азанни, птичек, ростом чуть выше колена любого шата. Проклинать этих хитрых и умных бестий, которые опять задумали какую‑то пакость, а в самое пекло сами лезть не желают, как всегда посылают преданных и безотказных шат‑тсуров.
Неужели не настанет время показать этим яйцеголовым насколько им преданны шаты и насколько они безотказны?
Не может такого быть. Настанет такое время. Настанет. Обязательно. И ради того, чтобы дожить до этого заветного дня, нужно сегодня выстоять. С парализатором против… Против чего? Чем там воюют дикари‑млекопитающие? Палками?
«Жаль, все‑таки, что крови сегодня не будет», – подумал Шат УУ, задремывая.
Он всегда дремал перед высадкой. Что бы не ждало его там, внизу. На очередной незнакомой планете.

14. Михаил Зислис, оператор станции планетного наблюдения, Homo, планета Волга.

Корабли чужих неподвижно висели над Новосаратовом и над космодромом. Сознавать, что над твоей головой дамокловым блином тяготеют мегатонны инопланетного металла было не очень приятно. Чужие с первых же минут накрыли окрестности силовым колпаком, и убраться куда‑нибудь в тихий угол Волги, на дальнюю заимку, стало просто невозможно. Колпак над городом и колпак над космодромом частично перекрывались; иногда над трассой фактория‑Новосаратов проносились вездеходы на гравиприводе. Почти весь космодромный персонал поспешил убраться в город – поближе к семьям.
Зислис недолго слушал старателей‑звездолетчиков. На графике сразу отозвалась Юлька Юргенсон по прозвищу отчаянная, но она больше спрашивала, чем рассказала. Зислис узнал только что Хаецкие, Прокудин и Мустяца где‑то укрылись вместе с кораблем; Василевский с Семецким убиты, а корабль Василевского пропал; Смагин в порядке и предупрежден; Риггельд с Шумовым не отвечают; а Ромка Савельев полетел вытаскивать Чистякова и проверить заимку Риггельда. Юльке явно было некогда, и Зислис коротко обрисовал ситуацию на космодроме, ответил на пару общих вопросов, отключился и пошел вслед за Веригиным в город. Хорошо хоть Веригин не успел никуда забуриться, и Зислис встретил его по дороге к Манифесту.
Зислис с Веригиным без толку послонялись по космодрому и аэродрому, заглянули в «Меркурий», где как раз в разгаре был финальный загул местных бандитов и оказавшихся в пределах колпака старателей. В город идти наблюдателям моментально расхотелось и они вернулись на станцию: уж очень интересно было знать чем занимаются чужие на орбите. Тем более, что подавлять космодромную технику чужие почему‑то не стали. Даже корабли не тронули – ни грузовики, ни лайнер, ни почтарей.
Суваев вместе со своей семьей пропал в городе, а куда подевался зануда‑Бэкхем – ни Зислис, ни Веригин не заметили. Ушел, и все.
Звездолеты на орбите совершали какие‑то малопонятные эволюции, перестраивались, ускорялись, замедлялись. В атмосфере невесть откуда взялся даже небольшой астероид из внешнего скопления – у Веригина глаза на лоб полезли, когда он засек его вблизи гигантского корабля над островком. Астероид, кстати, все равно был мельче корабля. Зислис и Веригин успели пронаблюдать, как чужие на совсем уж крошечных ботах‑планетниках шныряют вокруг неподвижного гиганта, и тут крейсеры на орбите начали методично давить спутники наблюдения, метеоспутники, спутники связи… Один за другим.
А крейсер над космодромом четырьмя расчетливыми залпами обратил в ничто земные звездолеты в посадочных секторах.
Зислис и Веригин, полные самых черных предчувствий, беспомощно переглянулись. Но повторного залпа не последовало – наземную аппаратуру чужие почему‑то не тронули, и парочка наблюдателей еще успела разглядеть на диаграмме как целая туча мелких кораблей‑планетолетов устремилась к поверхности Волги. Крейсер над городом невозмутимо заслонял небо и продолжал генерить защитное поле.
– Как тараканы под блюдцем, – угрюмо сказал Веригин. Слова его гулко отражались от стен непривычно пустого зала. – Интересно, когда они начнут палить по зданиям?
Зислис ерзал в кресле и нервно барабанил пальцами по пульту.
– Не знаю. Может, они и не станут палить?
Оба сознавали, что в зданиях станции оставаться рискованно… но разве снаружи безопаснее? А на станции хоть наблюдать пока оставалась возможность.
Пискнул вызов – городская связь. Лелик Веригин поспешно коснулся сенсора на пульте. Посреди зала сгустилось объемное изображение Павла Суваева. Единственного среди волжан спеца по чужим. Самоучки, правда.
– Ага, – хмыкнул он с видом человека, ожидания которого целиком оправдались. – Так и знал, что вернетесь. Какие новости?
– Кажется, грядет десант. Звездолеты наши уже тю‑тю…
– Я видел. Тут в городе паника. Цветет вовсю.
– Правильно цветет, – проворчал Зислис. – Тебе видна диаграмма?
– Да.
– Видишь, сколько гостей? Как горох, прям, сыплются.
– А визуально показать можете? – спросил Суваев, оживившись.
– Дудки. Спутников больше нет – все передавили, гады.
Суваев помрачнел.
– Значит, все‑таки вторжение. Хотел бы я знать – зачем им понадобилась Волга?
Зислис пожал плечами:
– Что тут гадать попусту? Вон причина. Над океаном висит, – он указал на самое крупное пятно на диаграмме.
– Нет, – Суваев уверенно покачал головой. – Был бы им нужен только суперкорабль, они бы и спускаться не стали. Уволокли бы его к себе, и все дела. Что‑то там назревает вверху.
Несколько секунд Суваев внимательно изучал ту часть диаграммы, которая отражала расположение больших крейсеров на орбите.
– Ха! А ведь там определенно шухер!
Зислис и Веригин дружно взглянули на диаграмму, но обоим было решительно непонятно – отчего коллега вообразил, будто наверху поднялся шухер. Суваев снизошел и пояснил:
– Клин свайгов перестраивается в оборонительную воронку. Вон те бублики, видите? Крыло азанни группируется в… в… ну, в общем, тоже готовится к обороне.
– Блин! – в сердцах изрек Зислис. – Паша, мне все сильнее кажется, что ты мелешь ерунду. Не можешь ты так много знать о чужих, об их кораблях и о способах ведения боя.
Суваев равнодушно пожал плечами:
– Не хочешь, не верь. Но ведь слепому видно: либо чужие наконец‑то передрались там, над Волгой, либо грядет еще какой‑то гость. И его заранее хотят тепло встретить.
– А что, – встрял Веригин. – Похоже, Миш. Очень даже похоже!
Десант преодолел уже половину расстояния до поверхности. Зислис прикинул, что вскоре корабли чужих можно будет разглядеть в небе просто выйдя наружу и задрав голову. А хотя нет – над космодромом и городом висят металлические блины, перекрывая видимость…
– Вы как хотите, – сказал Суваев решительно, – а я пошел бласт заряжать. Все, пока.
И он отключился. Изображение посреди зала растаяло.
Веригин выразительно поглядел на Зислиса.
– Ну? – наконец нарушил он затянувшееся молчание. – А мы?
И он сделал вид, будто прицеливается. Хорошо у него это получалось – артистично. Как всегда.
– Думаешь, стоит? – усомнился Зислис.
Веригин вдруг сделался очень серьезным и очень бледным.
– Знаешь, Миша – сказал он сердито. – Если уж нам все равно подыхать от рук этих… зелененьких… Честное слово: будет легче, если я осознаю, что хотя бы одного прикончил.
Зислис скептически хмыкнул и в который раз пожалел, что запас сигар остался дома. Пропадут ведь зря. А сейчас сигара бы очень и очень не повредила.
– Пошли, вояка, – бросил он Лелику и поднялся из‑за пульта.
– Куда?
– В казарму патруля, куда же еще? Точнее – в оружейку. Или ты собрался воевать с чужими посредством каких‑нибудь гражданских пукалок?
Веригин не стал ни менее серьезным, ни менее бледным. Но и решимость его не покинула.
– Пошли! – выдохнул он и с готовностью вскочил.
Они вышли из уныло‑серого здания станции; в небе маячила громада крейсера чужих. Невозможно было на нее не смотреть: то и дело Зислис и Веригин обращали лица кверху, и глядели на эту махину.
– Висит, – пробормотал Веригин с неудовольствием и зябко передернул плечами. – Как ты думаешь, они нас видят?
– Черт их знает, – Зислис неохотно покосился на крейсер. – В смысле – видеть‑то наверняка могут, но смотрят ли прямо сейчас? Не знаю…
Они торопливо зашагали по вылизанному стартовыми ветрами дасфальту. Космодром Волги нечасто отправлял звездные корабли, раз в неделю примерно, а то и пореже. Но дасфальт все равно оставался гладким и ни пылинки не задерживалось на нем после очередного старта, а за неделю ничего скопиться не успевало.
Здание казармы пряталось за обширными ангарами, похожими на огромные серые половинки бочек. Зислис и Веригин по очереди миновали дыру в проволочном ограждении и оказались на территории патрульного взвода, приданного космодрому. Едва они показались из‑за древнего кирпичного сарая, сложенного еще, наверное, первопоселенцами, их зычно окликнул часовой.
Зислис обернулся: под грибком в некотором отдалении от сараев маячила фигура в буром пятнистом комбинезоне. Высокие шнурованые ботинки попирали квадратик дасфальта, серый клочок посреди утоптанной земляной площадки, тоже бурой.
– Эй, стойте! – рявкнул патрульный, без особой, впрочем, уверенности. – Кто такие?
Зислис его не знал – из новеньких парень, что ли? Сынки старателей с дальних заимок, прошедшие отбор, первое время игрались в военную дисциплину со рвением и удовольствием. И только потом пообминались, успокаивались, и становились лениво‑спокойными, как тертые ветераны.
– Чего орешь? – миролюбиво отозвался Зислис. – С наблюдения мы. А что, патруль, стало быть, не весь разбежался?
Парень смерил их недоверчивым взглядом, тиская в своих лапах‑лопатах скорострельный бласт служебного образца. Потом потащил из узкого чехла на боку стержень коммуникатора.
– Пан сержант! – сказал он стержню. – Тут двое на территории. Говорят, с наблюдения.
Стержень сдавленно пискнул; слов было не разобрать.
– Как фамилии? – спросил часовой, отняв стержень от уха и требовательно глядя на наблюдателей.
– Зислис и Веригин.
– Зислис и Веригин, – повторил часовой стержню.
Сержант что‑то коротко буркнул, и парень сразу смягчился. Опустил стержень, оставил в покое бласт на груди и приглашающе взмахнул рукой.
– Ступайте в канцелярию. Это…
– Я знаю где, – перебил Зислис, увлекая за собой Веригина. – Пошли, Лелик!
Веригин на ходу обернулся – часовой высунулся из‑под грибка и опасливо разглядывал висящий, казалось, над самыми головами крейсер. Потом нахохлился, поправил каску и снова юркнул под эфемерную защиту жалкого козырька из жести. Наверное, чтобы не видеть над собой олицетворенную мощь чужих и не ощущать ничтожество своей дикарской расы.
Веригин сердито скрипнул зубами и в несколько прыжков догнал Зислиса.
Узкая дорожка вела к двухэтажному домику, собственно казарме и зданию патруля.
«Интересно, кто из сержантов в канцелярии? – подумал Зислис лениво. – Ханин, или Яковец?»
В вестибюле с надраенными кафельными полами Зислис сразу же свернул налево.
Дверь в канцелярию была распахнута настежь; за столом сидел мрачный лейтенант патруля по кличке «Фломастер». Фамилии его, похоже, не помнил ни один человек на космодроме, исключая только взвод патрульных да еще кассира, который выплачивал лейтенанту жалование. Сержант Ханин оседлал низкий кубический сейф, заглядывая лейтенанту через плечо. Вместе они читали лист плотной бумаги, извлеченный из старинного засургученного конверта. Кажется, читали уже не в первый раз.
Лейтенант оторвался от листка, вопросительно зыркнул на Зислиса с Веригиным, и переглянулся с Ханькой. Ханька едва заметно пожал плечами.
– Чего приперлись? – неприветливо осведомился Фломастер.
Зислис указал большим пальцем в потолок.
– Лелик сказал, что когда пожалуют гости, ему легче будет помирать, если одного‑двух пристрелит.
Фломастер с Ханиным снова переглянулись.
– Добровольцы, что ли? – недоуменно протянул Фломастер.
Зислис отыскал в себе силы натужно засмеяться.
– Какие к черту добровольцы? Мы за оружием пришли. Не из рогаток же отстреливаться от зелененьких, в самом деле? И, честно говоря, я полагал, что патруль давно разбежался.
– Плохо ты думаешь о патруле, – мрачно обронил Фломастер и встал. – Разбежалась всего половина.
Веригин не выдержал и заржал в голос. Ханька тоже усмехнулся, деликатно отворачиваясь к стене.
– Я тоже думал, что разбегутся все, – признался Фломастер. – Но осталось аж шестеро: трое дежурных со вчерашнего наряда, Ханька, да оба остолопа из Вартовских Балок. Я седьмой.
– Не вартовский ли остолоп торчит нынче под грибком напротив ваших лабазов? – со вздохом спросил Зислис.
– Он самый… – Фломастер тоже вздохнул. – Так что, считать вас добровольцами, или как?
Зислис и Веригин невольно взглянули друг другу в глаза. Да? Нет? А какая разница – да или нет?
– Считай! – храбро сказал Веригин. – А что придется делать?
– Заменять сбежавших, – лейтенант обессиленно опустился на стул и снова потянулся к листку из засургученного конверта.
Зислис подумал, что давным‑давно, наверное, патруль не получал указаний на бумаге.
Тут хлопнула входная дверь и в канцелярию ввалился второй сержант – Валера Яковец – в сопровождении двух рядовых; одного Зислис помнил, потому что тот был огненно‑рыж, словно лиса. Звали его не то Женя, не то Шура. Второй рядовой – совершенно незнакомый. Солдаты остались в вестибюле, Яковец затворил за собой дверь и небрежно козырнул.
– А! – оживился Фломастер. – Притащились таки? Валера, выдай этим двум пушки, они вроде как ополчение.
Яковец с недоверием покосился на Зислиса с Веригиным.
– Чего это вы? Похмелье, что ли?
– Скорее, скука, – поправил Зислис. Он вновь обрел способность к любимому занятию: игре словами.
– Разговорчики, – беззлобно рыкнул Фломастер. – Яковец, вы втроем тоже вооружитесь. Садофьева и Федоренко зашли на четвертый, там Семилет с Желудем. Пусть выкатят второй излучатель и развернут в сторону четной горловины. А сам с ополченцами пройдись по периметру и загляни в штабной корпус.
– А полковник ваш где? – поинтересовался Зислис, прищурив глаз. – Тоже в засаде?
Веригин, оставаясь бледным, все же сохранил способность улыбаться. Зислис же казался спокойным, как сфинкс. Словно и не висел над городом вестник несчастий добрых пяти миль в диаметре.
– Полковник пытался удрать на лайнере, – раздраженно сказал Фломастер. – Не знаю, где он сейчас. Наверное, в городе. – Лейтенант вдруг ощерился и стал похож на дворового пса, что завидел вора. – Я его, суку, пристрелю, если увижу!
Он грохнул кулаком по столу.
– Ладно, топайте.
– Между прочим, – сообщил Зислис, глядя на часы, – минут через пять начнут садиться чужаки на десантных ботах.
Фломастер вскинул голову и взглянул в лицо Зислису. На вытянутом лейтенантском лице отчетливо просматривалась каждая веснушка.
– А ты откуда знаешь, черт тебя побери?
– Видел. На станции. Мы и направились сюда, когда поняли, что сейчас с неба посыплются зелененькие.
Лейтенант немедленно схватился за коммуникатор.
– Внимание! Сигнал «Филин»! Повторяю всем постам: сигнал «Филин»!
Он оторвался от стержня и рявкнул на Яковца:
– Давай в оружейку, живо!
Именно в этот момент над космодромом послышался гул – еще далекий и негромкий. Но он крепчал и набирал мощь с каждой секундой. Зислис, Веригин и двое рядовых едва поспевали за высоким и с виду нескладным Валерой Яковцом – тот пересекал вестибюль со стремительностью охотящегося гепарда. Глухо бухали по плитке грубые солдатские ботинки. Яковец на бегу гремел ключами.
Оружейка помещалась напротив входа, перед лестницей на второй этаж. Яковец умудрился попасть ключом в замочную скважину чуть ли не в прыжке. Противно и настырно взвыла сирена.
«Боже, ну и порядочки у них, – подумал Зислис. – Замки какие‑то древние. Сирена… От кого берегутся? В Новосаратове бласт на каждом углу купить можно. Правда, не такой мощный…»
Яковец, не обращая внимания на сирену, рванул на себя дверцу оружейного шкафа. Бласты стояли вертикально, пять штук, новенькие, одинаковые, матово поблескивающие мышастым цветом. Зислис невольно залюбовался. Еще пять гнезд пустовали. Рядовые похватали оружие; Яковец коротко взлаял:
– В четвертый! Живо! – и они умчались.
Теперь сержант совал тяжелые плазменные излучатели «ополченцам». Веригин схватил бласт с решимостью обреченного, и сразу поднырнул под ремень. Зислис сначала проверил стоит ли бласт на предохранителе.
Он стоял.
– Пошли! – схватив пушку и себе, Яковец выскочил из оружейки и смачно хлопнул дверцей. Сразу же затихла пронзительная сирена; Зислис даже вздохнул спокойнее. Звук неприятно сверлил мозг, отдавался под черепом – не иначе сирена излучала и в пси‑диапазоне тоже, чтоб башка резонировала. На редкость противное ощущение.
На смену завываниям стража патрульной оружейки пришел густой басовитый гул, словно над космодромом носились миллионы шмелей. Зислис, Веригин и сержант вырвались наружу, и первое, что бросилось им в глаза – корабли. Десятки небольших плоских кораблей, летающих пятиугольников. У каждого под брюхом вырисовывались темные пятна правильных очертаний – не то люки, не то порты бортовых орудий. Корабли звеньями по четыре стремительно маневрировали над необъятным полем космодрома. Кажется, некоторые из них заруливали на посадку. Чуть выше несколько четверок вывернули к Манифесту, на летное поле маньяков‑парашютистов. Еще несколько – тянули в сторону города. А над всем этим мельтешением незыблемо и неподвижно воздвигся гигантский инопланетный крейсер. Зислису показалось, что рисунок огоньков под его днищем немного изменился.
На глазах у остолбеневших волжан один из инопланетных штурмовиков в полете разнес главную антенну станции наблюдения – ажурная чаша‑паутинка окуталась облачком белесого дыма, и вдруг вспыхнула, плюнула искрами, как бенгальская свеча. А в следующее мгновение на месте плосковерхой башенки – диспетчерской космодрома – возникла чернильно‑черная клякса, взвыл потревоженный воздух, и диспетчерская, лишенная навершия, сложилась, как карточный домик, схлопнулась и рухнула за какие‑то секунды. Штурмовик с ревом прошел над головами. Казалось, это торжествующе голосит вырвавшийся на свободу бешеный зверь. Зверь, наделенный страшной разрушительной силой.
Откуда‑то слева по другому кораблю чужих шарахнули из стационарного пульсатора. С тем же успехом можно было швырнуть во врага камнем: красно‑синяя вспышка озарила серо‑стальной корпус, и только. Не осталось ни малейшего следа, а корабль как летел, так и продолжал лететь. Словно и не было никакого выстрела.
Яковец, пригнувшись, нырнул в кусты перед проволочным заграждением и что‑то сдавленно зашипел оттуда, как енот из норы. Зислис опомнился, и дернул Веригина за рукав. В кустах еще оставалось довольно места – при желании сюда можно было без труда запихнуть весь космодромный взвод, включая дезертиров‑солдат и дезертира‑полковника.
Из укрытия они наблюдали, как штурмовики на минутку зависают над самым краем космодромного поля, под брюхом у них, мерцая, сгущается синеватый световой столб, там смутно мелькают какие‑то тени, а когда столб исчезает и корабль рывком уходит вверх, на траве остается с десяток полупрозрачных фигур.
Четыре корабля по очереди высадили чужих‑десантников, и убрались утюжить ангары на западной кромке космодрома.
Сорок. Сорок чужаков, вооруженных неизвестно чем – против горстки волжан.
Зислис невольно содрогнулся. Еще недавно ему казалось – что стоит взять бласт и стрелять в пришельцев? Все равно ведь вскоре умирать. А сейчас руки стали будто ватными, во рту пересохло, и стрелять совсем не хочется. Хочется, наоборот, заползти поглубже в кусты и прикрыть чем‑нибудь голову от греха подальше. И сделаться маленьким‑маленьким… Как цикада. Или еще меньше.
Яковец вдруг тихо выругался, залег поудобнее, просунул ствол бласта между проволок и прищурил один глаз.
– Ну, – прошипел он. – Идите сюда, суки. Идите, сволочи. Космодром наш жечь?
Зислис встрепенулся, пересилил себя и тоже приложился к бласту. Краем глаза он видел, что еще сильнее побледневший Веригин уже прицелился и плавно тянет на себя спуск.
Зислис поймал в перекрестие неясную фигуру, сжимающую незнакомое оружие, и выстрелил. Бласт ощутимо толкнулся в плечо, и Зислис с удивлением и радостью увидел, что чужака, в которого он целился, отшвырнуло метра на три. Чужак нелепо задрал ноги и опрокинулся в траву. И больше не поднимался.
Это был второй опрокинувшийся чужак. Первого подстрелил, кажется, Яковец.
Самое странное, что чужаки не стреляли в ответ. Но у Зислиса не было времени задуматься над этим. Он просто стрелял.
Стреляли по чужакам и откуда‑то справа, из‑за сараев перед грибком часового. Наверное, это часовой и стрелял. И слева стреляли, из учебных окопчиков за плацем. И еще дальше – из пульсатора. Чужие рассыпались цепью и залегли в куцей траве.
И по‑прежнему не отвечали на пальбу. Зислис не понимал – почему.

15. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

– Гляди! – Костя схватил меня за рукав, и прильнул к боковому триплексу.
Я оторвался от плоской степи за ветровым стеклом и поглядел влево. Далеко‑далеко на юго‑западе в небе чернели четыре точки с хвостами‑ниточками. Я тотчас ударил по тормозам, а когда вездеход замер и мы с Костей отлепились от приборной доски, а старатель и пацан – от спинок наших кресел, погасил гравипривод, и машина, вздохнув, словно засыпающий зверь, легла брюхом на грунт.
Истребители целеустремленно ползли прежним курсом. «Заметят или нет?» – подумал я, чувствуя в груди нарождающуюся пустоту. На этот раз и спрятаться негде. Сожгут, и полетят дальше. Что им, галактам?
Но то ли чужие не заметили вездеход, то ли такие мелкие цели их просто не интересовали – уж и не знаю. Вполне возможно, что они охотились только на звездолеты. Но почему тогда не уничтожили лайнер и грузовозы, а просто вернули? А корабль Василевского и мой – сожгли?
До скончания дней гадать можно. Пойми их, чужих…
– Слышь, Фил, – спросил Костя старателя, к слову сказать, оказавшегося американером, – а вы по пути к моей заимке их не видели в небе?
– Видели, – неохотно отозвался тот. – Несколько раз.
По‑моему, он до сих пор опасался, что мы его пристрелим и бросим в степи – американеры все почему‑то помешаны на христианстве. Сильнее боятся остаться непогребенными, чем умереть. Лично я считал это блажью.
Надо было спешить. Я вновь оживил вездеход и погнал его на северо‑запад. В сторону заимки Риггельда, к Ворчливым Ключам. К странной карстовой долине, изрытой причудливыми пещерами, краем, где можно спуститься под озеро и остаться при этом сухим. Когда я попадал туда, почему‑то всегда сам себе казался муравьем в гигантском ломте ноздреватого сыра.
Пацан позади меня шмыгнул носом.
«Хорошо держится, – подумал я. – Для такого карапуза – так просто стоически.»
К сожалению, рация костиного вездехода не брала частоты космодрома и график звездолетчиков, а стандартный гейт городской видеосвязи почему‑то выдавал беспрерывный сигнал занятости. Я чувствовал себя отрезанным от мира – привык к аппаратуре «Саргасса» и возможности всегда докричаться до знакомых на космодроме. Сейчас, мне казалось, ситуация меняется чуть ли не ежечасно. Если всегда держишь руку на пульсе событий, а потом вдруг оказываешься отрезанным – поневоле начинаешь нервничать.
«Ну, ничего, – подумал я. – У Риггельда в бункере связь, наверняка, отыщется. Там и сообразим что к чему…»
Я полагал, на машине такого класса, как у нас, добраться к месту за час‑полтора. Это не гусеничные старушки, как у покойных родичей Фила. Гравипривод есть гравипривод – и трения никакого, и качество трассы беспокоит мало. Да и проходимость не в пример выше. Мы уже дважды с ходу перемахивали через небольшие речушки, вздымая за собой целые шлейфы мельчайшей водяной пыли.
Встретилось большое стадо бизонов, пасущееся посреди степи. Бурые быки, похожие на внезапно оволосевшие камни, лениво поворачивали в сторону вездехода лобастые безрогие головы. Говорят, на земле бизоны рогатые. Не знаю, может быть. Честно признаюсь: наличие или отсутствие рогов у местной и инопланетной фауны меня волнует мало. Куда сильнее меня интересуют разные технические хитрости, которые порой удается выудить из обширных баз данных о Земле.
– Ро‑ом, – спросил Костя задумчиво. – Как думаешь, что теперь будет?
– С нами? – уточнил я. – Или с Волгой?
– И с нами, и с Волгой.
Я задумался. А действительно – что? Ну, высадятся чужаки, ну перебьют людей. Не всех, конечно, кое‑кто попрячется. Но большинство точно перебьют. А дальше? Ради корабля, что завис над моим островком, даже теперешние усилия чужих казались стрельбой из пушки по воробьям.
И, кстати, вот еще интересный вопрос. Почему призванный мной корабль направился прямехонько к островку? Я ведь кнопку нажал на своей заимке. На островке только нашел шкатулку с пультом. Чем островок так привлек пришельца из неизведанного космоса?
Мысль родилась как‑бы сама собой, проступила из пустоты, словно изображение не хемиофотографии.
А что, собственно, кроется под островком? Только ли пласты богатой рудной породы? Только ли кромка тектональной плиты? Я ведь со своими ребятишками, с «гномами» и «кротами», ковырялся на самой поверхности. А если копнуть глубже? Не отыщу ли я что‑нибудь похлеще небольшой шкатулки?
У меня даже челюсть от неожиданности отвисла.
Ну, конечно. Там внизу, например, база. База хозяев суперкорабля. Заброшенная, понятно. А построили они ее… ну, хотя бы, затем, чтобы копать руду.
Кстати о руде: я не слышал, чтобы в освоенном космосе добывали что‑нибудь подобное. Такое сочетание тяжелых элементов и такая насыщенность – земная наука только беспомощно разводит руками. Теоретически подобной руды в свободном состоянии в природе не может встретиться. Ее и не встречали, до тех пока не высадились на Волге. А здесь ее полно, причем по всей планете. Нетронутые месторождения, во многих местах прорвавшиеся на самую поверхность. Клад, не планета. Вообще‑то, все, на что идет наша руда, можно просто синтезировать. С нуля. Но это существенно дороже. А мы пока не можем причислить себя к обеспеченной расе – людям, как всегда, катастрофически не хватает энергии.
Так вот, возвращаясь к нашим зелененьким. Суперкорабль этот, скажем, никакой не крейсер, а тупорылый транспорт. Чужие на орбите быстро это просекли; просекли заодно и чего он обыкновенно транспортирует (и куда, наверное, тоже просекли), пораскинули мозгами, да и решили: такое редкостное сырье и им вполне сгодится. Но тут оказывается, что планета населена. Но – какая удача! – дикарями‑людьми.
Вывод напрашивается. Людей – к ногтю. Редкостное сырье – в трюмы. Неизвестный корабль и его хозяев – либо в союзники, либо тоже к ногтю. Хотя, хозяев на корабле сейчас, скорее всего, нет. Я просто случайно наткнулся на их пультик и призвал корабль‑автомат, а хозяева давным‑давно сгинули в толщах времени.
В общем, все свои соображения я Косте и вывалил. Костя внял, и ненадолго задумался. Фил позади нас тоже притих – изо всех сил вслушивался, боялся вдохнуть.
– Транспорт, говоришь? – негромко протянул Костя, начиная рассуждать вслух. – Может быть, это и транспорт. Только мне тоже кажется, что он пустой, Рома, этот гигант. Это автомат. Ты его вызвал, а дальше он просто не знает что делать. Вот и ждет. А чужие приперлись по его следу, и сдается мне, что их этот транспорт интересует уже сам по себе. Самим фактом существования. А если под твоим островком еще и база какая‑нибудь отыщется – вот тут, Рома, я действительно только руками разведу. Потому что каша заваривается крутейшая. И, боюсь, при дележе этой каши публика с орбиты о людях даже не вспомнит. Они нас как мух от обеда гоняют – и, кажется, решили прихлопнуть, чтоб не докучали попусту. Грустно мне это сознавать…
– Грустно, – фыркнул я. – Грустно ему!
Чистяков вздохнул.
– Интересно, долго это все будет тянуться? – спросил я, понимая, что вопрос риторический. – Долго прятаться придется?
– Наверное, долго, – Костя пожал плечами. – Вдруг чужие вздумают тут обосноваться? Тогда – всю жизнь.
– Чужие живут в космосе, – проворчал я. – Что им какой‑то мирок? Эпизод, не более. Наведут порядок, и уберутся.
Костя не ответил. Космос, конечно, космосом, но базы‑то у чужих на многих планетах имеются. Одной больше, одной меньше…
Неужели они в течение многих лет оставались в неведении относительно волжских руд? Мне всегда казалось, что нашу галактику древние расы успели обшарить вдоль и поперек. Сколько раз земные корабли на очередной планете натыкались на заброшенные шахты, выработанные до последней крупинки? Много. Чуть ли не на каждом новооткрытом мире. И вдруг – такой лакомый шмат, как Волга!
Чувствуется во всем этом какой‑то скрытый подвох.
Что же ты отыскал на своем злосчастном островке, дядя Рома? Хорошо или плохо, что ты не догадался копнуть поглубже? Каких еще демонов ты мог бы призвать из галактического небытия?
Но в одном Чистяков прав. Грустно это все. И грустно быть камешком, порождающим разрушительную лавину.
Я стиснул зубы. Костя на соседнем кресле задумчиво поковырял сначала в одном в ухе, потом в другом и я поймал себя на мысли, что мне хочется сделать тоже самое.
Что‑то тут не то.
Я вслушался в ощущения. Гудит, вроде бы, что‑то. И на перепонки давит – словно спустился на скоростном лифте на полкилометра вниз. За секунду‑другую.
Вездеход снова клюнул носом, притормаживая. Я обшарил взглядом все, что можно было рассмотреть из кабины. С боков и в небе перед нами ничего необычного не нашлось. Тогда я толкнул дверцу и выскочил наружу. Костя тоже.
Позади, на юго‑востоке, горизонт снова цвел белесыми клубами. Потревоженная атмосфера бурлила, как вода в стакане с кипятильником.
Нас догонял еще один крейсер – не такой, похоже, огромный, как суперкорабль над моим островком. Но тоже не маленький.
Вскоре мы его увидели. Исполинский, в полнеба, диск. Идеальных очертаний, обтекаемый, как морская раковина. И он вовсе не был похож на бублик, как первые корабли чужих, появившиеся на орбите у Волги. На этот раз диск, не тор.
А суперкорабль над моим островком имел форму наконечника стрелы. Уплощенное сердечко с хвостиком, знак карточной масти «пик».
Фил с пацаном тоже выбрались из вездехода и ошеломленно глядели на приближающуюся громадину. Челюсть у Фила, по‑моему, прочно приросла к груди. А к лицу приросло выражение безграничного удивления.
Странный парень. Где он, черт побери, рос? Понятно, что в захолустье, но не настолько же, чтоб по любому поводу отвешивать челюсть!
Костя стоял‑стоял, потом полез в вездеход и спустя несколько секунд метнул мне волновой бинокль «Беркут».
– Держи, – проворчал он, настраивая второй такой же. – Хоть полюбуемся напоследок.
Я живо приложился к оптике, снабженной слабенькими квантовыми усилителями. Корабль скачком приблизился. Его и раньше невозможно было охватить одним взглядом, а теперь в поле зрения умещался и вовсе крошечный фрагмент. Я водил биноклем вправо‑влево, выхватывая все новые и новые подробности. До нас долетели уже первые порывы ветра; потревоженная атмосфера исходила белесыми, серыми и иссиня‑свинцовыми вихрями. Но сегодня буря намечалась хиленькая – не чета той, что поднял суперкорабль.
Да и шел сегодняшний крейсер медленно‑медленно. Вскоре я понял – почему.
В бинокль стали заметны звенья истребителей, что неслись чуть впереди крейсера. Четверки, словно единое целое, слаженно выполняли маневры – разворачивались, снижались, меняли курс. А чуть впереди них отчаянно удирал юлькин «бумеранг», казавшийся на фоне преследователей гонимой ветрами ничтожной соринкой.
У меня сперло дыхание.
Даже с такого расстояния я понял, что «бумеранг» идет на пределе. На сумме усилий гравипривода и пакетных ускорителей. И этого не хватает, чтобы оторваться, этого попросту мало. Истребители, точная копия убийц «Саргасса», легко держались по бокам, чуть выше и чуть ниже. «Бумеранг» рыскал, но его умело оттирали от возможных щелей.
Чужие не стреляли. Вообще, похоже было, что «бумеранг» пытаются изловить. Наверное, для этого у крейсера имеется какая‑нибудь «сеть», скорее всего энергетическая.
Вскоре над беглянкой и стайкой ловцов навис край гигантского диска, взгляд вдруг заволокло синеватой дымкой. Истребители чужих моментально ушли в стороны, рассыпались, как стая скворцов при появлении ястреба. А «бумеранг» сразу же перестал рыскать, стабилизировался, словно его схватили невидимые гигантские руки. А спустя пару секунд он стал медленно подтягиваться к днищу крейсера.
Трудно описать, что я чувствовал в эти мгновения.
А потом километрах в пяти от нас, у самого горизонта, невысоко над землей раскрылся купол атмосферного парашюта – обычного крыла, на каких обыкновенно сигали из поднебесья многочисленные обитатели Манифеста. Поднявшийся ветер немилосердно швырял его с потока на поток.
И мне сразу же вспомнилось, что за миг до появления синеватой дымки от «бумеранга» будто бы отделилась крохотная точка‑песчинка, и сразу исчезла из виду.
Юлька катапультировалась. Отчаянная!
– В машину! – заорал я и прыжком втиснулся на место водителя. Слава богу, никто не стал спрашивать – зачем.
Взвыл в форсажном режиме гравипривод. Вездеход круто развернулся, и теперь громада вражеского крейсера маячила перед самым лобовым триплексом. Чувствуя в груди неприятную пустоту, я погнал вездеход навстречу ему. Навстречу необъятному диску, начиненному смертоносным оружием. Туда, где в промежутке между днищем этого вторгшегося в небо Волги железного блина и пыльной астраханской степью одиноко краснела риска юлькиного купола.
Никто не проронил ни слова – ни Костя, ни старатель с отвисшей челюстью. Они даже не пытались меня остановить. И правильно.
Потому что я бы все равно не остановился. В голове у меня пульсировала всего одна мысль. Короткая, как вдох и выдох.
Смерть или слава. Death or glory, как сказал бы Фил, старатель‑американер из глубинки. Задуматься о том, что никакой славы мне не светит, даже если я собью вражеский крейсер подвернувшимся под руку булыжником, не было времени. О смерти задуматься тоже не было времени.
Времени вообще не стало – ничего не стало. Здравого смысла не стало. Чужих вместе со всей их технологической мощью не стало.
Были только я и она где‑то там, над степью, в объятиях маленького шторма. Да еще разделяющие нас несколько километров.

16. Юлия Юргенсон, старатель, Homo, планета Волга.

Сразу же после Ромки Савельева отключился и Риггельд. Сказал: «Bis bald, Verwegene!» – и пропал.
Юльке очень хотелось услышать «Herzallerliebste» или «Suesse Kleines» вместо обычного «Verwegene». Но… Риггельд очень сдержан.
Юлька протяжно вздохнула.
Все не так. Савельев лишился «Саргасса» – да лучше было ему руку отрубить, чем оставить без корабля! Как он теперь жить‑то будет? Он же с тоски высохнет!
Все наперекосяк.
Стащив наушники, она откинулась в кресле, задумчиво глядя в обзорный экран. Внизу, далеко‑далеко, синел океан. С высоты Волга казалась уже заметно выпуклой, казалась шаром, а не плоскостью. Юлька видела только часть шара, подернутый сизой дымкой бок родной планеты.
А на втором обзорнике колюче сияли звезды на фоне непередаваемой черноты. И где‑то там, в черноте, посреди синеватых искорок – несколько сотен чужих кораблей. Несколько сотен жадно разинутых пастей, готовых проглотить все то, что она любит с детства.
Волга – грязное место, а люди во многом заслужили участь, которой, похоже, теперь им не избежать. Но все же, среди людей есть и те, кто очень дорог.
Юлька встрепенулась. В кабине звучало только тихое пение автопилота, которое любой звездолетчик даже не замечает. Как только в пение вплетутся неприятные диссонирующие ноты – вот тут‑то о нем вспомнят. А пока – оно воспринималось как часть тишины.
Итак. В полете становится опаснее, чем на поверхности. Значит, нужно садиться. Юлька потянулась к клавиатуре и вызвала готовую параболу на Ворчливые Ключи. Пересчитала ее применительно к текущей точке. Вывела поправки. И отдала штурману «добро» на исполнение.
Все. Теперь можно с чистой совестью поскучать с полчасика.
Только Юлька не умела скучать. Да и не судьба ей была сегодня поскучать, даже если бы и умела.
Автопилот подпустил жуткого петуха, и вслед за этим перед самым носом «Ценителя» что‑то на неимоверной скорости пронеслось. Автопилот обиделся еще сильнее и заорал так немузыкально, что у Юльки даже выругаться как следует не получилось.
А потом она увидела на правом сканере чужой корабль. Плоский диск‑переросток. Всего‑навсего в ста двадцати километрах в минус по радианту. По меркам звездолетчиков – борт в борт.
И корабль этот был крупнее Юлькиного «бумеранга» в добрую сотню раз.
Кроме того, сканер сообщал о трех группах мелких кораблей, размером сравнимых с «бумерангом». Одна шла на снижение совсем рядом с большим кораблем – вероятно только что отделилась от матки‑носителя. Одна тянула прямехонько к «бумерангу». Точнее, к точке, где «бумеранг» вскоре должен был оказаться; до этой группы осталось километров восемьдесят, и расстояние быстро сокращалось. Третья группа была просто рядом – вилась вокруг Юльки, как пчелы вокруг изгоняемого из семьи трутня. Это на их лихие маневры и обиделся осторожный автопилот.
Каждая группа насчитывала по четыре небольших корабля. «Скорее всего, это истребители‑одиночки. Те, что сожгли савельевский „Саргасс“, – подумала Юлька растерянно. – Как же я их проворонила?»
Выверять курс и идти точно по параболе она уже не успевала. Переключившись на ручное, Юлька положила «Ценителя» на левую плоскость и ринулась вниз, заодно переведя гравипривод в активный режим. Ускорители жужжали на пределе.
Спустя несколько минут в пределы видимости вторглась суша – восточный берег материка. Желтоватая полоска земли, ограничивающая волжский океан. Она казалась неподвижной, но Юлька знала, что материк приближается с впечатляющей скоростью. Четверка истребителей перестроилась и принялась грамотно клеиться к хвосту «Ценителя». Две других четверки скорректировали курсы в соответствии с Юлькиным ускорением. Крейсер‑диск, похоже, тоже пошел на снижение, но прежнего курса не изменил.
И Юлька поняла: пока крейсер только снижается, маневрировать он не будет. А потом, перейдя в горизонт, попытается ее достать… если к тому времени «Ценителя» не доконают истребители.
Но оружие истребителей молчало, непонятно почему. Конечно, чужие могли бы уже сжечь человеческий кораблик, и даже, наверное, не один раз. Но почему‑то продолжали настойчиво преследовать без единого выстрела.
На высоте километра Юлька перегнала ускорители в пакетный режим; в паре с гравиприводом это разогнало «бумеранг» до совершенно сумасшедшей скорости – в другое время Юлька не решилась бы на такие полетики в атмосфере. Термодатчики в обшивке давно зашкалило, но Юлька знала, что обшивка сможет выдерживать трение о воздух еще достаточно долго. Но потом «Ценитель» все‑таки превратится в неуправляемый болид.
Юлька надеялась, что до этого не дойдет.
Крейсер снизился до трех километров, и вот тут в полной мере показал на что способна техника чужих. Юльку он настиг в четыре минуты, ускорившись на мгновение, и сразу погасив ход. Мелкие истребители проворно расползлись в стороны и попытались зажать Юльку с боков; самая близкая четверка спустилась метров на двести ниже и явно намеревалась не позволить ей зайти на посадку. А потом крейсер выплюнул откуда‑то из‑под необъятного брюха еще одно звено‑четверку. Эти нацелились отрезать Юльке путь в небо. А сам крейсер стал потихоньку нагонять «бумеранга», наползать, как дождевая туча, медленно и неумолимо.
Юлька пробовала проскочить вбок между вражескими катерами – те сразу начали стрелять. Не по Юльке – чуть вперед по курсу. Ставили впечатляющие заслоны из сиреневых вспышек, так что поневоле приходилось отворачивать на прежний курс. Пробовала прижаться к поверхности – нижние истребители выткали излучателями сплошной фосфоресцирующий ковер, намертво отрезая от волжского океана.
Крейсер приблизился на пять километров, когда разогнанный «бумеранг» прошел над береговой линией. Горючее неумолимо таяло – на таком форсаже Юлька не перетянула бы через весь материк. Рухнула бы где‑нибудь далеко за плоскогорьем Астрахань, ближе к Кумским горам.
По иронии судьбы истребители гнали ее практически точно на чистяковскую заимку и Ворчливые Ключи.
Тогда‑то и вспомнила Юлька о подарке Ирины Тивельковой, хозяйки беспокойного Манифеста. О маленьком плоском рюкзачке, внутри которого пряталась готовая система – купол‑крыло и запаска.
Чужие не позволят ей сесть. Им зачем‑то нужна либо она сама, либо корабль. Иначе давно бы расстреляли и не жгли попусту дорогостоящее топливо.
Почему‑то ей представлялось, что внушающий смутное уважение диск‑преследователь жрет массу какого‑нибудь экзотического энергоносителя.
Погоня окажется над Ворчливыми Ключами минут через десять. Или чуть раньше. Успеет ее нагнать чужой крейсер? Зажмут юркие инопланетные истребители?
Во всяком случае времени мало. И еще нужно изобрести способ выбраться из обреченного «бумеранга»…
Какая ирония! Чужие лишили звездолета Рому Савельева, а теперь пытаются сделать бескрылой и ее…
Додумать Юлька не успела. Автопилот заорал так, что захотелось оторвать себе уши. Одновременно «Ценитель» стал плавно набирать высоту, хотя тяга гнала его точно по горизонту.
Юлька затравленно осмотрелась – диск уже настиг ее. Сероватый край великанским козырьком нависал над маленьким корабликом, и в необъятном днище диска уже жадно отверзлось жерло сегментного шлюза. «Бумеранг» тянуло в этот шлюз – неумолимо и настойчиво. Словно щепку, влекомую могучим весенним течением.
Ясное дело, гравитационный захват. Привод «Ценителя» сразу же засбоил, разводка пошла с перекосом и гравиподавитель благополучно захлебнулся. Юлька лихорадочно тянула из‑под кресла застрявший рюкзачок с парашютом.
Звездолет – не атмосферный тихоход «Шмель‑омега». Рампы у него нет. И катапульты, как в самолетах, нет. Да и из регулярного люка на ходу не выпрыгнешь. Размажет по обшивке на такой скорости… Вдобавок еще и привод взбесился из‑за помех – у чужих могучие установки.
Но решение было, и Юлька нашла его очень быстро. Фильтрационный отстрел – у нее нет выбора.
Она нацепила легкий, почти невесомый рюкзачок, поправила на плечах лямки, застегнула все, что только можно было застегнуть и напялила неуклюжий шлем с встроенным блочком лазерного наведения. Бласт в кобуре. Что еще? Декомпрессия? Нет, высота всего около километра, какая уж тут декомпрессия? Ага, карта…
Юлька выдернула из щели считывателя корабельного компьютера личную карту и сунула ее в карман. Вот ведь подлость, даже проститься со своей посудиной нет времени…
Она выскользнула из тесной кабины, протиснулась за обшивку санблока и открыла узкий, похожий на гроб, фильтрационный шкаф. Быстро набрала задержку на таймере. И активировала сброс.
Все. Теперь возврата нет. Прощай, «Ценитель»… Прощай «Der Kenner»… Прощай и прости…
На глаза невольно навернулись слезы. Юлька втиснулась в шкаф, задраила дверцу и нашарила в темноте заветное кольцо на жестком металлизированном поводке.
Никогда она не думала, что первый ее прыжок состоится в таких экстремальных условиях.
Таймер тикал, отмеряя секунды. А потом умолк. Одновременно зашипел пневмопривод, шкаф вздрогнул, и Юльку выплюнуло из корабля.
Сначала ее сильно ударило ветром, но потом ветер неожиданно стих; ее развернуло лицом к небу, но вместо неба она увидела близкое‑близкое днище вражеского диска. Диск медленно удалялся. Точнее, это Юлька падала, но казалось, что удаляется диск, а Юлька неподвижно зависла между ним и Волгой.
Она выскользнула из гравизахвата. Не то поле было строго векторное, не то отстрел выплюнул ее за пределы столба – во всяком случае своего она достигла. «Ценитель» уже исчезал в черноте распахнутого шлюза. И она перевернулась лицом к Волге.
Юлька быстро теряла горизонтальную скорость, лежа на потоке. В голове неприятно шумело, и давление в уши ощутимо нарастало. Степь угрожающе надвигалась; Юлька зажмурилась и потянула за кольцо. С сухим шелестом, слышным даже в шлеме, из‑за спины полезло что‑то упруго‑шевелящееся, потом Юлька ощутила сильный рывок, и падение несколько замедлилось. Вверху раскрылся красный, разделенный на продольные секции, купол‑крыло. Юлька раскачивалась под ним словно медальон на шее бегуна. А крейсер‑диск чужих все еще шел над ней. Переднего края Юлька уже не видела, не видела и пасти сегментного шлюза.
Зато спустя несколько секунд она заметила далеко‑далеко впереди себя приближающиеся истребители. И еще – еле‑еле ползущий по степи вездеходик. Вездеходик тоже приближался.
А потом Юльке стало не до наблюдений – она снизилась настолько, что ни о чем, кроме приземления временно не могла думать. В ушах сам собой прозвучал голос Кости Зябликова: «Ноги вместе! Ноги!»
Юлька послушно свела ноги.
Волга ударила ее по стопам. Больно, но не смертельно. Парашют не желал опадать, все норовил поработать немного парусом, и Юльку тащило за ним добрых двадцать метров. Потом она удачно дернула за стропу, и красный пузырящийся шелк наконец погас, бессильно осел в пыль. Как раз в этот момент три истребителя с шелестом пронеслись над ней – не с ревом, а лишь с шелестом рассекаемого воздуха. Двигателей их Юлька совершенно не слышала, хотя уже откинула лицевую пластину шлема и звуки степи стали доступными.
А четвертый корабль совершил головоломный вираж с разворотом‑переворотом, и мягко опустился на траву метрах в восьмидесяти от нее.
У Юльки еще достало сил потянуться за бластом.
Она ожидала, что в обтекаемом борту чужого истребителя откроется какой‑нибудь люк, выдвинется сходня, или произойдет еще что‑нибудь в этом роде.
Ничего подобного.
Пилот выскочил из истребителя словно пробка из бутылки шампанского – вертикально вверх, кажется – из самой высокой точки корабля, из макушки еле выраженного колпака посреди шестиметровой плоскости. Выскочил, раскинул крылья, на мгновение завис, и по косой дуге ринулся к Юльке.
Юлька выстрелила прежде, чем что‑либо успела сообразить. Без всякого лазерного наведения – лицевая пластина шлема так и осталась откинутой. Тем не менее она попала, с первого выстрела.
Чужого астронавта сшибло с дуги, он несколько раз кувыркнулся и рухнул в траву, как подстреленный рябчик.
Юлька перевела дыхание и опустила пластину. Все‑таки с наведением целиться куда проще. Бласт она и не подумала убрать или выронить.
Сзади наползал равномерный гул гравиподушки – приближался замеченный при посадке вездеход. «Кого еще несет?» – сердито подумала Юлька, разворачиваясь.
Вездеход, вздымая жиденький шлейфик пыли, несся прямо к ней. Юлька выразительно подняла бласт и прицелилась. Светящийся квадратик целеуказателя мигал прямо на вездеходе.
А потом шустрая машина остановилась и из кабины выскочил взъерошенный Рома Савельев, и еще – Костя Чистяков, как всегда улыбающийся.
И Юлька немного расслабилась.
Савельев с ходу налетел на нее, обнял, приподнял.
– Ну Юлька! Ну отчаянная!
Она тоже улыбалась, хотя улыбка пряталась под шлемом и никто не мог ее увидеть.
– Ты цела хоть?
Юлька кивнула. «Если бы не шлем, он точно бы меня расцеловал, – подумала она. – Хороший он, Ромка…»
– Рома, – спокойно сказал Чистяков. – Полюбопытствуй…
Савельев отпустил Юльку и обернулся к нему. Юлька тоже взглянула – прямо на них неслась троица оставшихся истребителей. Низко‑низко, стелясь над самыми пучками степных ковылей.
И тогда, ни слова не говоря, Савельев ринулся к сидящему чужому истребителю.
– Куда? – растерялась Юлька; она невольно пробежала метров десять за ним, пока не споткнулась о тело убитого чужого. Рядом возник Чистяков.
Савельев ловко вспрыгнул на плоскость истребителя, заглянул в открытый люк на макушке выпуклой кабины, и скользнул внутрь, как ныряльщик. Во вражеский корабль. Люк был узкий, и Савельев едва протиснулся.
Тройка истребителей сократила расстояние вдвое. Они неслись над степью правильным треугольником на одной высоте – метрах в десяти над землей. Неслись точно в лоб сидящему собрату.
Юлька подняла бласт, сразу начавший казаться маленьким, немощным и жалким. Но выстрелить не успела – что‑то ослепительно блеснуло и передний из истребителей вдруг исчез в синей вспышке. Оставшиеся чужаки зацепили это сияние лишь краями плоскостей, но и этого хватило: они мгновенно утратили стройность полета, перевернулись и парой огненных болидов вонзились в степной суглинок. Юльку и Чистякова сшибло в траву короткой и мощной воздушной волной.
А потом стало тихо.
Юлька приподняла голову – Рома Савельев стоял на плоскости севшего истребителя и пристально разглядывал место падения одного из болидов. Чистяков сидел на корточках над трупом пилота‑инопланетянина. А рядом с вездеходом неподвижно стоял рослый парень с отвисшей челюстью, от которого за версту разило какой‑нибудь глухой заимкой вдали от цивилизации. На руках парень держал ребенка – мальчишку.
Юлька тоже поглядела на пилота, которого сама же недавно и подстрелила.
Пилот был заметно меньше человека, не выше метра. Птичью голову прикрывал прозрачный шлем; серый свободный комбинезон, весь в складках, прожжен импульсом бласта. Плоть в месте попадания запеклась черной коркой. Юлька поморщилась, но взгляд не отвела. Обувь казалась смешной – похоже, ноги у чужака устроены совсем иначе, чем у людей. К поясу пристегнута продолговатая штуковина, похожая на оружие. Чужак даже не пытался взять штуковину в руки – да и не мог он этого сделать, потому что руки явно служили ему и крыльями тоже, а в полете, наверное, не очень‑то постреляешь. Но зачем он, дурень, полез наружу прямо под ствол юлькиного бласта? Зачем? Мог ведь сжечь из корабельного оружия, а в мощи последнего все недавно могли убедиться. Мог – и не сжег. Значит, Юлька была нужна чужаку живой?
– Давайте‑ка убираться отсюда, – негромко сказал Чистяков. Савельев прыгнул с плоскости на траву и трусцой приблизился.
– Е‑мое! – сказала Юлька. Сначала она хотела кое‑что произнести по‑немецки, но потом передумала и ограничилась емким русским «Е‑мое». – Как ты сумел выстрелить по ним, Рома?
Тот передернул плечами.
– Эй! – напомнил о себе Чистяков. – В вездеходе поговорите. Пошли.
Юлька с сомнением оглянулась на вражеский истребитель, похожий не то на огромную детскую игрушку, не то на гигантское украшение.
– Даже и не думай, – проворчал Савельев. – Если пальнуть из этой штуки еще можно, то поднять в воздух – вряд ли. Чужая она.
Юлька вздохнула. Иногда ей начинало казаться, что Савельев может все. Но это ей только казалось, потому что сам Савельев всегда развеивал напрасные надежды.
И она послушно направилась к вездеходу.
– Эй, деревня! – рявкнул на парня с ребенком Чистяков. – Садись!
Парень послушно нырнул в кабину.
Чистяков зачем‑то взял с собой убитого инопланетянина. Затолкал его в багажник, и, бросив Юльке: «Подвинься…» устроился рядом. За руль сел Савельев.
«Как бы остальные истребители не вернулись», – озабоченно подумала Юлька и вездеход тронулся.
Как много произошло за какие‑то двадцать минут! Потеря звездолета. Первый прыжок. Убитый инопланетянин. Встреча со своими.
Юлька чувствовала, что теряет способность удивляться. Вообще теряет способность к проявлению эмоций – наверное, она подошла к некоему пределу, за которым сознание перестает воспринимать окружающее как реальность.
И вправду, происходящее казалось скорее сном. Но таким сном, в котором испытываешь реальную боль и где вполне можно умереть.
А значит – нужно сражаться, даже не удивляясь. Оставаться холодной и спокойной, но всегда помнить: от этого сна можно и не очнуться.
Вездеход вгрызался в потревоженный прохождением чужого звездолета степной воздух. Савельев гнал на северо‑запад, к карстовому буйству Ворчливых Ключей. Чужие истребители так и не вернулись, а крейсер‑диск давно исчез за горизонтом.

17. Михаил Зислис, ополченец, Homo, планета Волга.

Первую волну чужих они благополучно перестреляли. Из кустов. Зислис все больше склонялся к мысли, что воины из зелененьких никакие. На своих могучих кораблях они еще чего‑то стоили, а в качестве пехоты являлись скорее пушечным мясом, чем боевыми единицами. Яковец, Веригин и Зислис, а также невидимые им стрелки справа и слева раз за разом палили из бластов, едва залегшие в траве чужаки пытались встать и перебежать вперед. После каждой такой перебежки на ноги поднималось на три‑четыре инопланетянина меньше.
Зислис недоумевал. Зачем они лезут под выстрелы? Почему не пытаются стрелять сами? Почему не используют корабли? Да пусти над укрытиями патруля один‑единственный штурмовик на бреющем, он же всех защитников с черноземом перемешает! Но корабль чужих прошел у них над головами всего один раз – обдал порывом прохладного ветра, и сгинул в направлении города. Даже не выстрелил ни разу.
Сначала Зислис палил наудачу, не глядя. Только поднималась полупрозрачная фигура из травы, сразу давил на спуск. А потом решил рассмотреть чужаков получше. Внешне инопланетяне очень напоминали ходячие скелеты с очень толстыми костями. В принципе, они были антропоморфными, по крайней мере имели две руки, две ноги и голову. Но в их телах насчитывалось больше десятка сквозных отверстий – в самых неожиданных местах, как то в груди или в области таза. Непохоже, чтобы чужаки носили какую‑нибудь одежду, но они явно пользовались каким‑то волновым камуфляжем и полупрозрачными казались не зря. Вообще, чужаки скорее смахивали на рукотворные конструкции из повторяющихся продолговатых блоков. Все были вооружены короткими толстыми палками с изогнутым стержнем посредине.
На уничтожение группы из сорока десантников у патрульных‑людей ушло минут десять. До смешного мало.
Когда чужаков‑пехотинцев выбили подчистую, Яковец некоторое время пристально обшаривал взглядом поле космодрома. Потом оглянулся; встретился глазами с Зислисом.
– Молодцы, – сдержанно похвалил сержант. – Отлично стреляете. Не ожидал.
– Брось, – вздохнул Зислис и поморщился. – На Волге стрелять учатся раньше, чем читать.
Яковец неопределенно хмыкнул.
– А ведь правда! – подал голос Веригин. – Слышь, Миша? Зелененькие вряд ли ожидали, что на мирной рудокопской планетке практически каждый взрослый мужчина вооружен и пускает оружие в ход без лишних раздумий. Хоть в этом людям повезло!
– Меня другое беспокоит, – отозвался Зислис скорее угрюмо, чем воодушевленно. – Они почему‑то не стреляли по нам. Я не могу понять в чем дело. Мы им что, живьем нужны, так получается?
– Живьем? – удивился Веригин. – Зачем? Для опытов, что ли?
– Откуда я знаю? – Зислис лежа пожал плечами. – Но ведь они действительно не стреляли. Ни пехотинцы, ни пилоты.
От кирпичного сарайчика отделилась согбенная фигура в комбезе патрульного. В две перебежки человек достиг кустов, где прятались ополченцы с Яковцом. Это был давешний служака‑патрульный – Зислис его сразу узнал.
– Пан сержант! – зашептал служака праведно. – Я вынужденно покинул пост…
– Молодец! – прервал его Яковец. – Орел! Хвалю. Хорошо стрелял. Заляг‑ка во‑он там, с краешку. Сейчас, поди, снова полезут.
– Есть, пан сержант…
Солдат сноровисто отполз в сторону и выбрал удобное для стрельбы местечко. Яковец некоторое время общался с Фломастером по коммуникатору. Зислис наблюдал: похоже, чужие затевали вторую высадку. Может, они были и никудышными пехотинцами, но второй раз допускать те же ошибки явно не собирались. Теперь к краю посадочного поля тянули другие корабли, побольше чем штурмовики. И высадили они не пехотинцев, а танки.
Танки к удивлению Зислиса оказались не антигравитационные, а шагающие. Эдакие металлические цыплята четырех метров ростом. Приплюснутая кабина несла два орудия, и цыпленок оттого казался хищным – клыкастым. Два десятка танков рассыпались цепью и слаженно поперли на позиции патрульных. Сразу стало понятно, что из бласта эти машины не повредить. Веригин наудачу пальнул несколько раз и сквозь зубы выругался.
Откуда‑то слева по танкам лупили из стационарных орудий‑пульсаторов, наверное это старались Фломастер, Ханин и их неразбежавшиеся солдаты. Лобовые попадания танки вроде бы выдерживали, но вскоре одному перешибли лапу и танк косо съехал на кучу песка, второму всадили импульс прямо под кабину и кабина мигом слетела с ходуль. Появилась работа и у бласт‑стрелков: из поврежденных машин полезли танкисты, такие же ходячие скелеты. Эти пытались отстреливаться из своих палок, но Зислис так и не понял – что это за оружие. До спасительных кустов не долетело ни единого импульса, ни даже примитивной металлической пули – непохоже, чтобы оружие чужих вообще работало.
Потом прямо на позицию, где укрывались Зислис с Веригиным, набежал один из танков. Бласты не брали броню цыпленка даже при выстреле в упор; Зислис с опаской глядел на массивные тускло‑серебристые ходули, вминающие плотную космодромную почву. За танком тянулась цепочка неглубоких округлых следов.
Солдат‑часовой швырнул по танку силовую гранату; близкий разрыв резанул по ушам. Танк на миг замедлился, повертел башней и вдруг плюнул чем‑то нервно‑паралитическим. Зислиса, Веригина и Яковца эта дрянь задела лишь краешком, но и этого хватило, чтобы на миг вывернуться наизнанку. Солдату досталось в полной мере – он дернулся и затих; из танка тотчас выскочил скелет и шмыгнул в кусты, к лежащему часовому. Зислис нашел в себе силы пристрелить чужака; тот, видимо не ожидавший, что после залпа в кустах кто‑нибудь уцелел, споткнулся и рухнул лицом вниз. А Яковец, словно заправский баскетболист, отправил гранату навесом в открытый люк танка. Гулко бабахнуло, и железный цыпленок величаво рухнул, словно задремавший на ходу гуляка. На выручку кинулся еще один танк, но его наполпути к кустам артиллеристы подстрелили из пульсатора. Танкистов‑чужих, попытавшихся спастись бегством, добросовестно выкосили из бластов.
В общем, не так уж все оказалось безнадежно, как ожидал Зислис. Танки тоже мало помогли чужакам – если те и рассчитывали побродить по позициям и парализовать всех обороняющихся, у них мало что получилось. Парализовали всего троих; Зислис отполз к неподвижному солдату и убедился, что тот жив, хотя и без сознания. Из двадцати танков уцелело только шесть; остальные либо свалили на землю, либо повредили. Танкистов ухлопали всех до единого; уцелевшие танки без особого успеха потоптались на границе территории патруля, но все, что они смогли сделать – это вдрызг угробить проволочное заграждение. Потом танки слаженно отступили в сторону Манифеста, где стрельба велась пожиже. Наверное, там отбивались парашютисты или пилоты атмосферников, тоже ребята решительные. Только вооруженные хуже.
В редкие минуты затишья доносился далекий басовитый шелест – в Новосаратове тоже стреляли вовсю.
Вторая волна инопланетной атаки захлебнулась, и откатилась; над полем космодрома вновь прошли транспортные корабли чужих, подобрали неприкаянно бродившие по открытому пространству танки и убрались в зенит.
Зислис стал испытывать даже что‑то вроде презрения к противнику: неужели до сих пор чужие воевали только с беспомощными гражданскими? Неужели никто доселе не решался дать им решительный отпор? Даже тот факт, что инопланетяне ни разу толком не выстрелили, как‑то незаметно отошел на второй план и забылся. Веригин тихонько насвистывал что‑то воинственное, Яковец возился с оглушенным солдатом, пытаясь привести его в чувство с помощью регулярной патрульной аптечки.
Потом, не особо скрываясь, пришли сержант Ханин с рыжим рядовым, принесли свежие батареи к бластам, пакеты с сухим пайком и шестилитровый походный термос с горячим кофе – Фломастер продолжал удивлять Зислиса. Парализованного часового Ханин унес в здание. Спустя минут десять со стороны Манифеста явилось десятка полтора взъерошенных ребят с ручными бластами – у них истощились батареи. Тут же словно бы из ниоткуда возник Фломастер, переговорил с ребятами, каким‑то образом выделил из них старшего, и послал одного из рядовых оживлять зарядные установки. Свежих батарей к мощным патрульным бластам в оружейке оставалось еще предостаточно, но к ручным бластам парашютистов они не подходили. Заодно выяснилось, что среди парашютистов есть двое врачей – они сразу занялись парализованными. Но помочь им ничем не смогли – чужие непонятным способом затормозили часть нервных процессов; ничто не угрожало жизни раненых, но и вывести их из нервного ступора врачи не сумели.
В общем, ополчения прибыло, и Зислис с Веригиным перестали себя ощущать белыми воронами. Кое‑кого из парашютистов Зислис даже знал – Макса Клочкова, Костю Зябликова, Луиша Боаморте. Луиша большинство волжан считало американером, как и всякого нерусского, но Зислис точно знал, что сам Боаморте называет себя португалом. Впрочем, Зислис тоже был не вполне русским – фамилия и часть крови его происходили из земной Прибалтики.
Удачное отражение первых атак здорово укрепило боевой дух патрульных и их добровольных помощников, но неподвижно висящая над космодромом громада потихоньку сводила хорошее настроение на нет. Каждый понимал – первые ошибки чужих объясняются обычными просчетами в планировании. Существа, способные строить и удерживать в небе такие громады, конечно же, найдут управу на дерзких дикарей. Но все равно сдаваться без боя никто не желал.
Над городом тоже висел блин инопланетного крейсера, и вскоре стало известно, что десант чужаков в Новосаратов захлебнулся почти так же быстро, как и десант на космодром. Практически все мужчины‑волжане всегда имели при себе бласты и прекрасно стреляли. Неудивительно, что на время позабылись старые распри и народ мгновенно организовался против общего врага.
Маленькая и разобщенная Волга вдруг обратилась на редкость твердым орешком и публика наверху сейчас явно гадала как бы посподручней его разгрызть.

18. Павел Суваев, ранее – оператор станции планетного наблюдения, Homo, планета Волга.

Впервые в жизни Суваев ощутил пользу от детского увлечения чужими. Реальную пользу.
Он узнавал корабли, которые сыпались на Новосаратов, как крупа из прохудившегося мешка. Он сразу понял, с кем придется иметь дело – с расой‑сателлитом азанни, с цоофт и с самими азанни. Он сразу понял, что чужие преследуют какую‑то иную цель помимо истребления людей на Волге, потому что опознал оружие высадившегося десанта – шок‑станеры и биопарализаторы. Оружие, которое не убивает.
Суваев наверняка знал: крейсер, что висит в зените и застит небо – крейсер азанни.
Дедовская чудо‑база не лгала. Все, что он помнил, совпадало с действительностью до мельчайших подробностей. А помнил Суваев почти все, потому что других увлечений у него в детстве не сложилось, да и теперь он часто проводил время за домашним компом, на который, конечно же, перекочевала дедовская база в процессе последнего апгрейда, и с удовольствием следил за изменениями в базе. За прогрессом чужой техники.
Начало десанта застало его в собственной квартире – Светка с дочерью сидели в детской тише воды, а сам Суваев только что переговорил с Зислисом и Веригиным, которые с упорством фанатиков блюли пост на станции. Суваев только‑только успел вытащить бласт из ящика стола и рассовать по карманам пяток заряженных батарей.
На улице закричали. Это не был крик боли или страха – скорее наоборот, голос полнился негодованием и решимостью кинуться в драку. Спустя секунду крик обратился в слаженный рев нескольких десятков глоток.
Суваев прошел к окну – внизу, у входа в вестибюль первого этажа, собралась толпа, человек сорок. Почти исключительно – мужчины. И практически все вооруженные. Все, задрав головы, глядели вверх, многие указывали в небо пальцами или стволами бластов.
В тот же миг позвонили в дверь; Суваев осторожно приблизился.
– Кто? – спросил он, игнорируя следящую электронику. Послышался голос соседа, которого Суваев едва знал.
– Эй, мужик! – прохрипел сосед из‑за двери. – Мы тут комитет по встрече организовали… Если у тебя не компот в штанах, выходи, поможешь.
– Иду! – сказал Суваев коротко. – Сейчас!
Он обернулся – так и есть, Светка с малышкой на руках стояла на пороге детской. Глаза у нее были совершенно белые.
– Из дома – ни шагу! – сказал Суваев негромко. – Что бы не случилось. Я обязательно вернусь. Слышишь? Обязательно.
Жена поспешно кивнула. Как всегда.
И Суваев вышел в вестибюль. Здесь стояло человек пять, все жильцы этого же дома. Хрипатый сосед, углядев в руках Суваева бласт, одобрительно крякнул.
– Ну, вот, я же говорил! – обернулся он к спутникам. – Это наш мужик, не тряпка какая‑нибудь. Пошли, еще шестой уровень потрясем…
Суваев вместе со всеми поднялся уровнем выше, где к группе присоединились еще двое взрослых с бластами и безусый юнец со взглядом сумасшедшего и тяжеленным турельным сактометом времен покорения Фалагост. Эту махину юнец приподнимал с трудом, а хрипатый снова разразился речью, суть которой сводилась к «Я же говорил…» и всему такому прочему. Суваев с тревогой вслушивался в наружные звуки.
Потом они спустились и оказались во дворе; Суваев сразу узрел шастающие над городом малые разведдиски шат‑тсуров и подумал, что защитное поле крейсер, пожалуй, снял.
– Что скажешь? – поинтересовался хрипатый сосед.
Суваев пожал плечами.
– Это десантные корабли. В каждом – по десятку чужих. Таких, похожих на скелеты. Стрелять нужно в голову; из ручных бластов хрен чего мы им сделаем, если целить в другие места.
Многие в толпе с недоверием оборачивались и разглядывали Суваева. Коренастый крепыш со второго уровня, кажется, отставной патрульный, который пытался организовать из толпы подобие боевого отряда, подозрительно справился:
– А ты откуда такие подробности знаешь?
– От верблюда, – буркнул Суваев неприветливо. – Не хочешь – не верь.
И тут где‑то неподалеку поднялась беспорядочная стрельба. Толпа, так и не ставшая отрядом, моментально рассыпалась; Суваев заметил, что никто не бросился назад, в здание. Напротив, народ рассредоточился по двору, попрятался в заросли, в детские домики‑горки, кто‑то торопливо нырял в выбитое окошко подвала и выбивал соседние окошки, больше похожие на бойницы. Сактомет общими усилиями водрузили на треногу и развернули в направлении улицы.
А спустя минуту над перекрестком завис разведдиск, потом другой, третий… И во двор хлынули действительно похожие на скелетов десантники. Они выглядели совершенно как в анимашках дедовской базы, только оказались чуть ниже людей, а не чуть выше, как ожидал Суваев. Несколько иные пропорции тела словно подчеркивали: это – чужие.
Пальба поднялась совершенно невообразимая; из‑за того, что защитники рассыпались кто куда, половина угодила под огонь своих же. Кого‑то даже подстрелили. Суваеву повезло, он залег на самой границе детского городка, у железяки, которая должна была изображать звездолет‑грузовоз. Перед ним были только чужие, он осторожно высовывался и стрелял по врагу, а не по своим. А когда понял, что шат‑тсуры вооружены парализаторами, а не лазерами, как полагалось обычному десанту, Суваев и вовсе осмелел: прятаться перестал и спешить тоже перестал, целился тщательно и бил наверняка.
И тем не менее часть десанта прорвалась к обороняющимся; у сактомета завязалась короткая и жестокая рукопашная, в результате которой четверых шат‑тсуров запинали до состояния неопознающихся комков не то плоти, не то какой‑то квазиживой пластмассы, а двоих защитников щедро попотчевали разрядами парализаторов. Безусого юнца, хозяина сактомета, кстати, в том числе. Хрипатый сосед куда‑то потерялся, а к Суваеву теперь жался сухопарый, постоянно щурящийся парень в затененных линзах. Стрелял он неумело и бестолково, а на Суваева глядел с немым уважением. Хорошо хоть не болтал – и на том спасибо.
В общем, первый удар отбили сравнительно легко, отставник зычно орал какие‑то невразумительные команды, но его мало кто слушал. Высовываться опасались, потому что над перекрестком зависла парочка разведдисков, но бабахали они из чего‑то нервно‑подавляющего, к счастью, куда‑то в другую сторону.
Чуточку позже на перекрестке возникли шагающие танки – вещь древняя и на взгляд Суваева совершенно декоративная. И уж точно совершенно бесполезная в бою. Прямо на глазах у защитников двора обычная полицейская платформа с полудохлым пульсатором на борту затеяла бой сразу с тройкой танков, и за счет маневренности (все‑таки гравипривод!) меньше чем за минуту два танка сожгла к чертовой матери, а третьему отрезала обе ходули и он нелепой горой серого металла застыл на перекрестке. Танкистов под всеобщее улюлюкание добили из сактомета, а заодно подожгли и этот увечный танк. Полицейские благодарно погудели сиреной и немедленно убрались в сторону центрального парка, а на перекрестке снова показались шагающие танки – на этот раз добрая дюжина.
Самое паршивое, что при всей абсурдности этих машин ручные бласты их все‑таки не брали, и кое‑кого из обороняющихся в кустах у витрины супермаркета просто передавили, как тараканов.
Суваев знал слабое место шагающих танков – бронированный шар гироскопа под днищем. Но из бласта его все равно не повредишь, а сактометчики во‑первых стреляли куда попало, а во‑вторых просто не успевали угостить всех – танков было слишком много. Один танк кто‑то все‑таки подранил – подволакивая правую ногу он собрался было вернуться на перекресток, но второй выстрел из чего‑то явно помощнее ручного бласта угодил именно в гироскоп, отчего под днищем глухо ухнуло, в почву ударила тускло‑синяя молния, и кабина танка просто отделилась от шагающей платформы. Рухнула в песочницу, как оброненная банка с селентинской тушенкой.
Маленькую победу над техникой чужих отметили новой волной рева и уплотнением огня.
И все‑таки чужим сопротивлялась толпа. Не слаженная и упорядоченная группа, а стихийная толпа, где каждый действует по собственному разумению. Суваев понял, что для чужих смять подобный заслон – всего лишь вопрос времени. Вряд ли продолжительного. Как только они поймут, что слегка фрайернулись и что голыми руками зажатого в угол зверька не взять, они принесут ловчую сеть. Но покидать ряды обороняющихся прямо сейчас… Почему‑то не хотелось, чтобы оставшиеся подумали, будто у него компот в штанах. Грубоватое одобрение хрипатого соседа польстило, чего уж там. И Суваев невольно решил держать марку до конца. Тем более, что к нему жался уже не только близорукий, похожий на воблу, парень в контактных линзах, а и плечистые парни‑близнецы с пятого уровня, и какая‑то отчаянная девчушка с иглометом, и глухонемой старик из дальнего крыла…
Наверное, что‑то в Суваеве говорило окружающим: я – вожак!
А в трудные минуты стая всегда держится вожака.
Разве можно обманывать стаю? Стаю, которая признала в тебе вожака?
Глупый вопрос.

19. Моеммиламай, угол триады, Zoopht, дворец триады, планета Цо.

– Таким образом, любезный Моеммиламай, наши союзники‑азанни капитально сели в лужу. Или, как сказали бы они сами – сели мимо насеста.
Высокий цоофт‑интерпретатор поправил желтую накидку, и выжидательно поглядел на одного из трех.
Моеммиламай дуплетом мигнул и проворчал:
– Нечего было петь победные гимны раньше времени. И слушать этих чванливых свайге с их абсурдной идеей обратной зависимости интеллекта от сложности организма.
Обладатель желтой накидки, интерпретатор Латиалиламай, глава интерпретаторов планеты Цо, подумал, прежде чем произнести следующую фразу. Но все же произнес ее.
– Если мы вмешаемся сейчас и высадим десант на Волгу, это может сильно повлиять на престиж расы. В сторону повышения, разумеется.
Моеммиламай с некоторым сомнением щелкнул двухцветным клювом.
– Полагаешь, польза от этого будет сколь‑нибудь заметна? – Один из трех с сомнением переступил с ноги на ногу и отвернулся к окну. – К чему усложнять отношения с самым близким и верным союзником? – продолжил он, словно бы обращаясь к кому‑то находящемуся снаружи. – Если клюнуть посильнее и поглубже, легко понять, что нас и азанни надутые главы сат‑кланов с Галереи Свайге тоже считают… агг‑гг‑г… малость слабоумными. Мы ведь птицы. Я бы, наоборот, поддержал азанни в неизбежной пикировке со свайге. В конечном итоге происходящее лишь подтвердило, что теория о врожденной дикости и тупоумии млекопитающих суть пустышка и не более, чем проявление слепого расизма.
– Триада признала разумность людей? – удивился интерпретатор. – С каких это пор?
Моеммиламай сложил руки на зобе, шевеля всеми восемью пальцами.
– Неофициально, друг мой, неофициально. Люди отнюдь не дикари. Ты глядел видеозаписи их обороны? Цоофт оборонялись бы так же, если бы стояли на сходном уровне развития. Людей ли вина, что они позднее нас стартовали на пути к разуму и технологиям?
Латиалиламай качнул головой и вытянутой птичьей шеей. Собственно, слова одного из трех вполне отвечали убеждениям самого интерпретатора, но официально подобная точка зрения осуждалась. Отчасти, из консерватизма, отчасти из‑за нежелания порождать новые конфликты со свайге, некогда – смертельными врагами цоофт и азанни, а ныне – союзниками. Тем более в такой напряженный момент – большой флот нетленных готовился вынырнуть в системе солнца Волги.
Триада распорядилась перебросить фронтальный флот цоофт поближе к Волге, но всем было ясно, что это запоздалая мера. Если нетленные не станут медлить, а медлить в этом случае стал бы лишь сумасшедший, они имеют прекрасные шансы смять незначительные силы союза у Волги, завладеть кораблем Ушедших, и скрыться за барьером. Насколько понимала триада и верховные интерпретаторы, все расы союза выслали мощные флоты, едва Рой предупредил о приближении нетленных. Но никто не успевал вовремя.
Ситуация накалилась; остроумное, хотя и рискованное предложение Галереи сблефовать, триада единодушно одобрила. Слишком глупо, чтобы сорваться сразу же, а выигранное время может решающим образом изменить расстановку сил у Волги.
Моеммиламай в частной беседе уже высказывал опасения, что люди могут осложнить ситуацию, если их допустить на крейсер Ушедших (кстати, кто первым сказал, что это именно крейсер?). опасения оправдались даже раньше – люди осложнили ситуацию мгновенно, едва союз попытался с ними соприкоснуться. Азанни и их сателлиты потерпели сокрушительное поражение в первой попытке высадиться на Волгу и захватить людей в запланированный плен.
Трудно сказать, как повели бы себя цоофт, не уступи они союзникам право проводить операцию на поверхности. Цоофт досталось патрулирование системы, а какой смысл ее патрулировать, если самое худшее, что могло стрястись, уже стряслось? Если нетленные получили информацию и выслали флот вполне достаточный, чтобы обратить силы союза у Волги в космическую пыль и беспорядочное излучение?
Азанни, несомненно, понадеялись на обычный шок неразвитых рас перед превосходящей технологией звездных пришельцев. Даже дурацкие шагающие танки своих тупоголовых сателлитов использовали. Спору нет, эти железные пародии на цоофт, испытанное средство морального давления, действительно сотни раз заставляли дикарей разбегаться.
А в сто первый дикари разбегаться не пожелали, а наоборот сплотили силы и быстро уничтожили большинство этих в высшей степени уязвимых механизмов. Уничтожили своими, дикарскими методами. И методов дикарских оказалось более чем достаточно. Может быть, у людей какая‑нибудь особенная мораль или особенное чувство страха? Нечего сомневаться, что дикари‑люди теперь постараются оказать сопротивление и более совершенным машинам. В провале первой атаки не было бы ничего непоправимого не находись союз в жутком цейтноте перед пришествием армады нетленных.
Впрочем, непоправимого не случилось и сейчас. Просто права на вторую ошибку союз уже не имеет.
Латиалиламай задумчиво склонил голову набок. Ох уж эти беседы с одним из трех… Конечно, агг‑гг‑г… Моеммиламай – старший родич по гнезду и все такое прочее. Но с ним никогда не поймешь вовремя, что частная беседа успела обратиться в официальную. До сих пор для интерпретатора эта неспособность отследить переход ни во что плохое не вылилась. Но если вдруг одному из трех, оранжевой накидке, вдруг понадобится главный виновник – больших усилий для подстановки младшего родича под наковальню от Моеммиламая не потребуется.
Впрочем, не зря же он один из трех? Ум и изворотливость, что еще нужно политику?
Разве что, удача и своевременная информация. За информацию, кстати, отвечают именно интерпретаторы. Воистину, как говорят союзники‑азанни: «Выше летишь, больнее падать».
– Выноси на утверждение, – сказал Моеммиламай официальным тоном, и на этот раз интерпретатор сразу уловил, что приватная беседа закончилась. – Десантной группе флота «Степной бегун». Без разработки предварительного плана в сжатые сроки провести совместную с силами азанни атаку поселений людей на Волге. Пику пирамид Азанни Куан‑на‑Тьерцу и пику Сойло‑па‑Тьерцу выразить сомнения в целесообразности использования сателлитов непосредственно в операции. Разумеется, окончательное решение оставить за азанни. Если они опять публично обделаются, хоть времени зря не потеряем.
Латиалиламай покрылся пупырышками под накидкой. Снова переход, будь он неладен! А если бы интерпретатор уже начал трансляцию? Последняя фраза одного из трех могла бы возыметь серьезные, печальные и далекоидущие последствия…
Но глава интерпретаторов Цо снова ухитрился поступить правильно и тем самым спасти множество союзных шкур, в том числе и свою собственную. Он сначала записал волю Моеммиламая на свой секретарский компьютер. И только потом, соответственно откорректировав рискованные формулировки, отослал интерпретаторам остальных оранжевых из триады, кругу Цо и союзникам.
Как ни странно, Латиалиламай был даже рад, что формулирует не смертный приговор людям, а только приказ на их пленение. Что‑то в этих непокорных существах импонировало интерпретатору. Что‑то такое, чего начисто лишены пять рас союза и все без исключения сателлиты. Отчаянность? Способность к абсурдным, но гордым поступкам?
Может быть, это пресловутый, никогда не встречаемый доселе и потому загадочный разум млекопитающих?
Интересно было бы изучить людей. А воля одного из трех в конечном счете этому способствует. Хорошо, когда работа доставляет удовлетворение. Приятно.
Во вселенной так мало приятного.

20. Куан‑на‑Тьерц, пик пирамид, Aczanny, центр долговременного планирования, планета Азанни.

В гневе пик всех пирамид Азанни был весьма грозен, и Сойло‑па‑Тьерц имел прекрасную возможность сполна в этом удостовериться. Удостовериться в который раз. Хуже, что ранее гнев повелителя небес вызывался причинами, независящими от поступков пика пирамиды Сойло. А сегодня причиной гнева явился лично Сойло‑па‑Тьерц. Точнее, его провал на Волге. И это совсем не радовало азанни Сойло‑па‑Тьерца.
– Досточтимый пик! – с раскаявшимся видом говорил он. – Я вовсе не умаляю своей вины. Более того, я недавно упоминал, что советники пирамиды Сойло уже отмечали потенциальную способность расы людей стать нашей трудноразрешимой проблемой.
– Трудноразрешимой? – размеренное постукивание августейшего клюва дополнялось высоким атональным голосом потомственного аристократа. – И это я слышу от пика одной из самых стабильных и незыблемых пирамид Азанни?
– Именно так, досточтимый пик! Теперь я в полной мере убедился в масштабах этой проблемы. Мы имели дело вовсе не с тривиальной десантной операцией в условиях низкотехнологичного мира. Союз столкнулся с расой, которая совершенно не вписывается в устоявшиеся представления о новоразумных расах галактики.
Куан‑на‑Тьерц заинтересовался, и это стало очень заметно.
– Не вписывается? – подозрительно переспросил он, несколько умерив гнев. – Чем же люди не вписываются в наши представления?
Сойло‑па‑Тьерц выпрямил спину и распушил перья, отчего сразу стало казаться, что его креслонасест маловат для своего обладателя. Соображения были, конечно же, заранее сформулированы.
– Во‑первых, уровень людской техники оказался заметно выше ожидаемого. Они пользуются импульсно‑преобразовательным оружием, причем поразительно эффективным и мощным для среднего уровня технологий новоразумных. Информация свайгов относительно науки и индустрии аборигенов оказалась вопиюще неполной и безнадежно устаревшей. Во‑вторых, процент вооруженности доминантного пола людей абсолютен.
– То есть? – Куан‑на‑Тьерц вопросительно раскинул крылоруки. – Что значит – абсолютен?
– Абсолютен – значит абсолютен. В буквальном смысле. Сто процентов людей‑самцов на Волге вооружены. Более того, они обращаются с оружием с небывалой для гражданского населения сноровкой. Я невольно задаю себе вопрос, досточтимый пик: а что если мы столкнулись бы с их регулярными войсками?
– Сойло! – прощелкал изумленный пик пирамид. – Ты соображаешь, что несешь? Эта раса моложе нас тысячи циклов! Как они могут устоять перед вторжением галактов? Какие еще регулярные войска на планете рудокопов? Это бред неоперившегося птенца!
– Я тоже так думал, досточтимый пик. До десанта.
Пауза показалась Сойло‑па‑Тьерцу очень эффектной, Куан‑на‑Тьерц крепко призадумался; а пик пирамиды Сойло мысленно себя поздравил.
К Куану склонился призванный советник. Некоторое время августейший азанни внимательно слушал негромкий пересвист. Потом вновь взглянул на главу влиятельнейшей пирамиды.
– Это все доводы, любезный Сойло? Или нет?
«Он назвал меня по имени, – с удовлетворением подумал опальный военачальник. – Это добрый знак.»
– Советники пирамиды отмечают также нестандартное поведение людей. Строго говоря, их поведение вообще нельзя отнести к реакции новоразумных на визит галактов. Так могли бы нас встретить, скажем, цоофт или свайги во время междоусобиц. Люди совершенно – подчеркиваю: совершенно не боятся сложной техники, хотя явно понимают ее безусловное превосходство над собственной.
– Алые небеса! – Куан выглядел страшно озабоченным. – Корабль лучших солдат вселенной прилетел именно к людскому миру! Да и сам он управлялся человекоподобными! Слишком много совпадений, чтобы счесть их случайными.
Пик пирамид Азанни с радостью бы хорошенько все обдумал и взвесил. Но галактам катастрофически не хватало времени.
– Я подключаюсь к союзникам, Сойло. Постарайся быть столь же убедительным.
Рядом с изображением Куан‑на‑Тьерца сгустился новый голографический шар.
– Да окрепнет союз! – устало провозгласил первый азанни.
– Да окрепнет…
Закрытая от внешнего космоса могучими волновыми щитами связь руководителей пяти рас не прерывалась уже долгое время. Галерея Свайге, Рой, пирамиды Азанни, триада и круг Цо, технократическая верхушка а'йешей и командиры флотов у Волги уплотняли время, как могли. Их давние враги, выходцы из Ядра, готовились к проколу барьера.
А люди на планетке затаились в ожидании нового, несомненно сокрушительного удара.
Куан‑на‑Тьерц сосредоточился и, как всегда, велел переводчику увеличить громкость. Автомат послушно прибавил; почему‑то пику пирамид Азанни в такие моменты всегда казалось, что собеседники стали немного ближе.
Хотя на самом деле их разделяли тысячи световых лет.
Сначала коалиции азанни‑цоофт как следует вломил бесстрастный Рой. Невозможно оценить ущерб, который повлечет за собой потеря драгоценного времени, говорил он. И без того рискованный план по дезинформации нетленных становится однозначно провальным, если на борту корабля Ушедших не окажется людей. А нетленные вполне в состоянии просканировать наличие органических форм жизни в определенном объеме. Неспособность коалиции азанни‑цоофт сломить сопротивление горстки упрямых дикарей вселяют в умы союзников смятение и неуверенность в целесообразности союза.
Совершенно неожиданной оказалась бурная поддержка со стороны цоофт – Куан‑на‑Тьерц был немало удивлен, ибо считал, что цоофт станут открещиваться от участия в провальном десанте. Собственно, цоофт имели все основания откреститься и взвалить всю ответственность на азанни. Но они не стали этого делать. Наоборот, цоофт свидетельствовали, что союз стал жертвой роковой дезинформированности и настоятельно посоветовали Галерее Свайге обновить сведения о Земле и других человеческих колониях в этой части галактики.
Свайге отмолчались; следующим выступил руководитель десанта на Волгу Сойло‑па‑Тьерц. Он, к счастью, оказался не менее убедителен, чем при беседе с Куаном. Известие о мощном импульсном оружии людей породило локальную бурю на Галерее Свайге.
Закончилось все коротким и на редкость весомым заявлением технарей‑а'йешей.
– Незачем тратить время на бесплодные обвинения и оправдания. Нужно просто организовать удачный десант. Коалиция азанни‑цоофт имеет шанс смыть позор провальной операции на Волге, укрепить пошатнувшуюся репутацию надежных союзников, потому что ошибаться дважды – удел галактических дикарей. Удел цивилизованных рас – сделать верные выводы даже из неудачи и обратить ситуацию себе на пользу. А'йеши полагают, что людей следует брать исключительно массовым оружием – парализующим газом, псионическим ударом или еще чем‑нибудь столь же эффективным. Коалиции азанни‑цоофт такая атака вполне по силам, и пусть начинают немедленно.
А остальным следует сосредоточиться на работах внутри корабля Ушедших и на организации превентивной обороны в сферах ожидаемого прорыва флотов нетленных.
Азанни могли смело делать круг облегчения над креслонасестами и приступать к правильной осаде людских поселений Волги, раз уж с лихого наскока нейтрализовать защиту не удалось.
Союз стал разворачивать новую операцию.
Строй крыла азанни вновь изменился; четыре рейдера сошли со стабильных орбит и присоединились к паре, кружащей над Волгой. Несколько крейсеров погрузились в атмосферу; цоофт готовились к высадке групп захвата и чистки.
«Алые небеса! – подумал Куан‑на‑Тьерц с легкой досадой. – Почему уничтожить планету всегда проще, чем покорить ее хозяев?»

21. Виктор Переверзев, лейтенант патруля, командующий ополчением, Homo, планета Волга.

Фломастер и Ханька курили сигарету за сигаретой, и в канцелярии теперь было сизо от дыма. То и дело появлялся Яковец, перебрасывался с Фломастером несколькими рубленными фразами, и снова исчезал.
– Ну, – не выдержал Ханин. – Что мы еще упустили?
Лейтенант нервно погасил окурок о край переполненной пепельницы.
– Откуда я знаю? – угрюмо спросил он. – Я спец по патрулированию, а не по отражению атак из космоса. Я и об атаке‑то узнал от наблюдателей…
Ханин вдруг наморщил лоб и задумался. Уловив его настроение, насторожился и Фломастер, и тут его озарило.
– Стоп… – протянул лейтенант. – Зислис! Это он сказал, что начинается атака! Ну‑ка, давай его сюда!
Ханин с готовностью вскочил на подоконник и рявкнул в форточку:
– Зислис! Ау!
В курилке перед крыльцом сидело на лавочках человек шесть; мимо Яковец гнал кого‑то к четвертому с грузом заряженных батарей.
Зислис послушно покинул курилку и остановился на краю дасфальтовой полосы. Глядел он на лицо Ханьки, что маячило в открытой форточке.
– Чего? – спросил Зислис, поправляя бласт за плечом.
– Не «чего», а «я», вояка, тудыть… – буркнул Ханин. – В канцелярию!
Зислис пожал плечами и зашагал к крыльцу. Спустя несколько секунд он возник в дверях канцелярии; за его спиной, конечно же, маячил второй наблюдатель – Лелик Веригин.
– Миша, – без обиняков начал Фломастер. – Как ты узнал, что готовится атака? И что вообще творится там, на орбите? Можешь внятно рассказать?
Зислис пожал плечами и неуверенно пояснил:
– Там несколько флотов чужих. В смысле – нескольких рас. Они совершали какие‑то малопонятные маневры, перестраивались. И, похоже, перестраивались для обороны. Не то между собой передрались, не то еще кто‑то к Волге спешит – не знаю. Маленькие десантные корабли мы засекли со станции; их там как гнуса в тайге. Крейсеры их как раз высаживали. Ну, я и решил, что сейчас будет атака…
– А с чего ты взял, будто флоты перестраиваются именно для обороны? – переспросил лейтенант с некоторым нажимом. Взгляд его был жадным, и во взгляде легко прочитывалась надежда. Надежда на новую информацию, которая прояснит все, что случилось. И подскажет – как поступать в дальнейшем.
– Ну… – протянул Зислис, припоминая. – Бублики свайгов строились в оборонительную воронку, и крыло азанни… тоже.
– Воронку? – Фломастер приподнял брови. – Крыло?
Зислис вздохнул и признался, с некоторым даже облегчением:
– Это нам Суваев сказал. Он откуда‑то много знает о чужих. Какая‑то база у него на компе живет, он ее на досуге проглядывал. В общем, поглядел он на диаграмму, и говорит: мол, чужие к обороне готовятся. И о расах инопланетян, кстати, он нам рассказывал кое‑что.
– Так‑так… – пробормотал Фломастер и переглянулся с Ханькой. – А где он сейчас?
– В городе, – не задумываясь ответил Зислис. – Последний раз он звонил нам из дому.
– Надо его сюда вызвать! – решительно сказал Фломастер и потянулся к видеофону. – Номер?
– У него жена, – предупредил Зислис. – И дочка. Он их не бросит в такой момент.
Фломастер поморщился:
– Да кто его заставляет бросать? Пусть вместе и приезжают… Номер?
Зислис продиктовал, Фломастер немедленно пробежался пальцами по цифровой панели, но на вызов никто не отозвался, хотя ответа ждали вдвое дольше обычного.
– Хреново, – вздохнул Фломастер, сразу поскучнев.
Он поразмышлял с минуту.
– Вот что, – начал он, глядя Зислису в глаза. – Вы сможете сейчас возобновить наблюдение? Со станции?
Зислис задумался и пожал плечами.
– Вообще‑то, главную антенну раздолбали. Я не знаю насколько серьезны повреждения. Смотреть надо.
– Вот и смотрите, – велел Фломастер, и по его тону сразу стало понятно, что это – приказ, и раз уж Зислис с Веригиным добровольно назвались ополченцами, то придется приказ выполнять.
– Ладно, – согласился Зислис. – Лелик со мной?
– Конечно, – подтвердил лейтенант. – И ты, Ханька, с ними ступай. Доложите сразу, как что‑нибудь прояснится.
– Есть, – коротко, по‑патрульному отозвался Ханин и встал.
– Потопали…
Фломастер вновь потянулся к цифровой панели, и Зислис понял, что он будет раз за разом набирать номер Суваева.
Только ответит ли Суваев?
Зислис вздохнул, и направился к выходу, следом за сержантом и Леликом Веригиным. У самой двери он машинально отметил, что здоровый патрульный бласт словно бы сроднился с плечом, и уже перестал мешать. Словно стал частью тела.
Все‑таки человек и оружие как‑то связаны. Неким мистическим образом – не поймешь, кто для кого создан. Человек для оружия или оружие для человека. Наверное, из людей со временем получились бы идеальные солдаты – содрогнулась бы вся вселенная. Дай лишь дорасти до технического уровня чужих…
Только позволят ли людям до такого уровня дорасти? Зислис мрачно покосился на вражеский крейсер в зените и подумал: нет, не позволят. Точно.
К станции они пустились легкой рысцой.

22. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

– Это где‑то здесь… – задумчиво протянул Чистяков, глядя в экран бортового компа. – Ищи ориентиры.
– Какие к бесу ориентиры? – проворчал я. – Риггельд мне только координаты дал.
– Если верить компу, мы на месте.
– Значит, мы и есть на месте. Или ты не веришь компу?
– Да чего вы собачитесь, – вздохнула Юлька. – Выйти, да осмотреться, всего и делов.
Я покосился на нее – кажется, отчаянная пережила потерю корабля легче, чем я. Или держала себя в руках покрепче моего – то и дело в зеркале‑обзорнике мелькала моя мрачная физиономия. А Юлька казалась бесстрастной.
Но наверное – только казалась. Она ведь тоже любила свой малюсенький «бумеранг». Тоже считала его частью себя, продолжением собственной личности.
Вокруг расстилалась изрытая трещинами известковая долина. То и дело на пути попадались узкие колодцы, на дне которых плескалась мутная жижа – как‑то раз я в такой провалился и просидел по пояс в воде двадцать два часа, пока меня не выловили Вася Шумов с покойным ныне Захар Петровичем Залуцким, первооткрывателем Долины Гейзеров. Захар Петрович говорил, что если б я не ругался на всю округу они прошли бы мимо. А я бы так и сдох в этом дурацком колодце от голода, а еще вернее – от переохлаждения.
– Останови, что ли… – сказала Юлька и едва вездеход лег брюхом на известняк, толкнула дверцу. Выскочила. Огляделась. Порывистый ветер ерошил короткую каштановую стрижку. Я вдруг подумал – а как бы выглядела Юлька, если б не стриглась под юношу‑подростка? Пошли бы ей длинные волосы? Наверное, пошли бы. Ей все идет. Даже бесформенный старательский рабочий комбинезон. Даже тяжелые горняцкие ботинки. Даже рыжая кобура с бластом у пояса.
Чистяков тоже выбрался наружу. Ну, и я вышел поглазеть на окрестности.
Кое‑где над известковой равниной поднимались конические земляные холмы, густо заросшие кустарником. Два таких холма возвышались левее нас. Один чуть ближе, один подальше. И еще один маячил немного правее и впереди.
– Риггельд вроде бы говорил, тут каньон какой‑то есть, – неуверенно протянула Юлька. – Что‑то мне память отшибло после первого прыжка…
– Говорил, – подтвердил Костя Чистяков. – Он еще предлагал тебе в каньоне «бумеранг» спрятать.
Я мысленно щелкнул Чистякова по носу – напоминать о потерянном корабле сейчас совершенно излишне. Слишком свежа рана – вон, как Юлька морщится. Но они правы, Риггельд действительно упоминал каньон. И рекомендовал нарезать кустарнику, чтоб спрятать корабль. Значит, рядом с каньоном должны быть эти самые покрытые зеленью холмики.
Точно, где‑то здесь. Надо лишь поискать. Участок, где возвышаются холмы не так уж и велик в сравнении со всей карстовой долиной.
– Пойдем‑ка на бугорок поднимемся, – предложил Костя. – Осмотримся с высоты, то‑се…
– Пойдем, – охотно согласился я и взглянул на Юльку. – Ты с нами?
Она кивнула.
– И я с вами! – заявил пацан, который, оказывается, тоже выбрался из вездехода, и уже давно втихомолку подкрался и терпеливо подслушивал наш разговор. Его пожизненно удивленный сосед‑американер неуверенно топтался рядом с поднятой дверцей вездехода.
Юлька взглянула на Борю и протянула руку.
– Держись, малыш!
Малыш храбро вцепился в ее ладонь.
– Мама говорила, что я уже большой, – сообщил он. – Поэтому я ни капельки не боюсь.
– Правильно, – согласилась Юлька. – Большой. Но мне кажется, нам всем скоро предстоит научиться бояться. И большим, и маленьким тоже.
«Ну и нервы у пацана. Мать на глазах погибла, а он о ней вспоминает – и ничего, – подумал я. – Не должно так быть. Разве так ведут себя внезапно осиротевшие дети? Впрочем, что я знаю о детях? Ровным счетом ничего… Я и видел‑то их только издали.»
Юлька несильно пихнула меня в бок:
– Чего задумался, дядя Рома? Пошли…
И мы двинулись к ближнему из левых холмов. Белесые известняковые глыбы во многих местах искрошились, просели, и издалека напоминали неправдоподобно толстые и низкие кораллы. Бегать по такой долине – верный способ переломать ноги. Даже при ходьбе, когда внимательно смотришь куда ступать, и то недолго схлопотать вывих.
М‑да. Нежные стали люди, как пересели с коней на космические корабли. Какой‑нибудь мой земной предок, завернутый в шкуры и с тяжеленной дубиной наперевес, наверняка прошел бы по самым гиблым местам Ворчливых Ключей зевая и задремывая на ходу. Босиком. А мы пока преодолели двести метров до ближайшего холма, слегка даже взмокли. По крайней мере я.
То и дело приходилось перешагивать или перепрыгивать через трещины; мы с Костей немного поиграли в баскетбол, а роль мяча выполнял Боря – не мог он самостоятельно перебраться через некоторые провалы.
Когда мы ступили на настоящую землю, обычный волжский суглинок, я облегченно вздохнул.
Продираясь сквозь густой стланик, мы достигли вершины. Видно отсюда было действительно получше, но никаких намеков на каньон все равно взглядам не открылось. Уныло поозиравшись на лысой, как коленка, вершине, мы собрались было тащиться назад к вездеходу, но тут Юльке взбрела в голову светлая идея позвать Фила чтоб подогнал машину, и мне пришлось некоторое время надрывать горло. Слава богу, докричался быстро, и американер примчался прямо на вершину. Я сам себе удивился – а сюда мы таким же манером приехать не могли? И зачем только ноги в этих дурацких зарослях макси‑кораллов били?
Следующие полчаса мы шарили по округе в поисках каньона (на вездеходе), и наткнулись таки на него. Не знаю, что подвигло Риггельда дать короткому и широкому карстовому разлому громкое название «каньон». Разлом напоминал царапину. Словно неведомый великан пропахал когтем местные известняки. Длиной – метров под сто. Шириной – около тридцати пяти в центре. По краям – чуточку уже. И совсем рядом – один из давешних холмиков с особенно густым кустарником у подножия.
– Ну и ну! – проворчала Юлька с сомнением. – И как бы я, интересно, сюда садилась, в каньон?
– На гравиприводе разве что… – оценил я. – Крылышки твои только помешали бы.
Юлька вздохнула.
– Эт' точно…
Чистяков и Фил глядели на нас с уважением. Да, им никогда не приходилось опускать на поверхность Волги звездолеты. А мы с Юлькой говорим об этом как о чем‑то обыденном.
Но все посадки для нее и для меня отныне в прошлом. Потому что чужие лишили нас кораблей.
Я до боли стиснул зубы. Будь проклят тот день, когда я получил депешу от Швеллера!
– Глядите! – прервала мои размышления Юлька. – Чтоб мне! Да вот же он, вход!
Сначала я пялился на ничем не примечательный вертикальный разлом‑пещерку, а потом вдруг сообразил, что прямоугольное темное пятнышко под косым карнизом вовсе не тень необычайно правильных очертаний, а входной пульт‑терминалка. Цифровой замок!
В два прыжка я оказался рядом, забыв, что еще недавно опасался переломать ноги. Код, который сообщил мне Риггельд, я прекрасно помнил. И тут же ввел.
Известковая глыба в стене каньона вдруг дрогнула и отъехала на добрый метр, открывая щель‑проход. Проход в кубический тамбур‑шлюз. Я на такие вдоволь насмотрелся в шахтах астероидов Пояса Ванадия.
Чистяков тут же юркнул в проход, словно таракан в укрытие.
– Э! – запротестовала Юлька. – Корабля у меня, конечно, нету, но хоть вездеход ветками завалить надо? А ну, мужики, за ножи – и вперед, к кустам!
– Резонно! – вздохнул я. – Пошли, Фил…
Американер промямлил:
– А‑а‑а… Ножа… У меня… А‑а‑а… Нету…
– Дам я тебе нож, – еще раз вздохнул я. – Только ты меня не режь, ладно?
Фил принял протянутый клинок, повертел в руках и недоверчиво воззрился на меня. Е‑мое, он что, пленником себя считает? А, в общем, хрен с ним, не до него…
– Костя! – позвал я. – Хватит сачковать! Кусты ждут!
Вездеход мы погребли под грудой веток довольно быстро. Теперь казалось, что зеленая поросль в одном месте выбросила продолговатый язык и спустилась с холма на самое дно каньона. Даже красиво получилось, честное слово. Хотя я понимал: листья на срезанных ветках скоро пожухнут и красота испарится без следа. И маскировка наша обернется своей противоположностью – грудой умирающих кустов рядом с живой зеленью.
Жаль, нет маскировочной сетки, как у запасливого Смагина. Только не буро‑зеленой, а желтовато‑белесой, под известняк. Тогда бы чистяковский вездеход точно никто не заметил бы.
Управившись, мы с Костей и несколько повеселевшим Филом вернулись к шлюзу и ступили на территорию риггельдовского бункера. Внутри он оказался чуть уменьшенной копией стандартного купола волжских старателей. Эдакий пузырь, вплавленный в толщу известняка. Перепонка почти посредине – пол; под полом – коммуникации, жилищная автоматика и батареи. Наверху – мебель и мелкие блага, которые напоминают нам, людям, что мы все‑же цивилизованные существа. Правда законы у нас все равно волчьи… Почти у всех.
Вот именно – почти. Как жаль, что раса состоит не только из таких, как Юлька, как Костя Чистяков, как Риггельд, Смагин и Шумов, как Мишка Зислис… Но увы – среди людей хватает и уродов вроде тебя, дядя Рома: тех, кто призывает армады чужих кораблей, сначала стреляет, и лишь потом думает. Пацанят, вот, безотцовщиной делает…
Фил, тоже теперь безотцовщина, неохотно вернул мне нож, чем и вывел из короткого ступора. Нож я забрал – чего ради оставлять его всяким проходимцам, которые недавно у меня корабль отобрать пытались? Пусть Фил сам себе оружие добывает, не мальчик. Вон, какой здоровенный.
А окончательно меня от размышлений отвлекла Юлька. Меня – от размышлений, а чем были заняты остальные – я и не заметил. Но Юлька отвлекла всех. Даже малолетнего Борю.
– Эй, работнички! – прокричала она. – Как насчет пожрать? А?
Мысль была на редкость здравая – с лица Фила даже сползло привычное выражение крайнего изумления, сменившись живейшей заинтересованностью. Борю тоже уговаривать не пришлось: он без лишних слов взобрался на скамью и деловито обозрел наспех накрытый Юлькой стол.
Молодец, Юлька! Все‑то ты успеваешь…
И я расслабился на добрых полчаса. Хлопнул предложенного пива – Юлька ориентировалась в бункере Риггельда достаточно свободно. Наверное, уже бывала здесь. Только Риггельд ее, небось, привозил сам, вот она дорогу толком и не запомнила.
А когда стемнело, прилетел Смагин. То есть, это мы потом поняли, что прилетел Смагин, а сначала просто пискнула сигнализация и сам собой ожил один из экранов стандартного бытового пульта. Внешний датчик работал в инфракрасном режиме, но любой старатель на Волге привычен читать данные с инфракрасных датчиков. Мешанина радужных пятен, странно мерцающих в движении могла озадачить только лопоухого новичка.
– Корабль! – сразу определила Юлька. Но на лице ее легко угадывалось разочарование – с первого взгляда было понятно: это не Риггельд. Косые плоскости и четыре обтекателя – что угодно, но только не звездолет класса «Салинг». Впрочем, Риггельд и сам говорил, что оставит корабль на острове, а к Ворчливым Ключам отправится на вездеходе.
«Чего она его так ждет?» – подумал я с досадой.
В следующую секунду я узнал «Экватор» Юры Смагина. Малый бот‑бинарник, который местные в шутку называли «звездным катамараном». «Экватор» стлался над самыми известняками, чуть не скреб раздвоенным брюхом по земляным холмам. Сверху каньон найти было легче, даром, что темнота. Сонаром прошелся, просчитал за пару секунд рельеф и все дела. Смагин на миг завис над каньоном и аккуратно посадил «Экватор» рядом с нашим вездеходом.
– Пошли, встретим его, что ли… – сказал Чистяков, вставая.
Юлька уже возилась в тамбуре. Я пропустил вперед Фила с неугомонным Борькой и на миг задержался перед выходом: узрел на крючке очки с прибором ночного видения. И что‑то вкрадчиво подсказало мне: «Захвати их, дядя Рома…»
Наверное, это было верное мое чутье. Только я это не сразу понял.
Надевая очки и настраивая их на наружную освещенность, я еще чуть‑чуть отстал от Чистякова, Юльки и Фила. Люк «Экватора» уже был отдраен и в проходе застыл точеный силуэт Яны Шепеленко, а на верхнем обтекателе Смагин уже старательно тащил за край свою маскировку. Он очень напоминал рыболова, выбирающего сети.
А потом вечерние сумерки распорола голубая вспышка, и я скорее угадал, чем увидел, как Смагин кубарем скатывается с обтекателя на скошенную плоскость, а рядом словно из‑под земли возникают и вспрыгивают на плоскость незнакомые существа с очень длинными шеями и непропорционально большими головами. Плоскости «Экватора» человеку среднего роста примерно по грудь; а этим головастым они доставали всего лишь до пояса.
Бласт сам собой оказался у меня в руке; саданув по чужакам широкой очередью я упал на известняк и проворно пополз в сторону. Там где я лежал вдруг зашипело; я оглянулся, стараясь не отрывать голову от грунта. Фонтанчик не то светлого дыма, не то белесого пара взметнулся к звездам – он казался таким мирным и напоминал скорее танцующего джинна из детского мультика чем эхо возможной смерти.
Было слышно, как Юлька ругается по‑немецки, и как хрипит что‑то нечленораздельное Чистяков; Яна тонко крикнула и умолкла, словно ей зажали рот. Потом в поле зрения ненадолго появился Фил – даже сейчас я сумел рассмотреть, что лицо у него еще более удивленное, чем днем. Блестящим свингом он отправил в нокаут ближнего головастого, но рядом тут же возникли еще двое. Пока Фил бил следующего, его ткнули какой‑то тускло отблескивающей палкой и Фил беззвучно осел на известняк.
Этих двух головастых я застрелил не мешкая. И, доверившись чутью, перевернулся на спину.
Очень вовремя. Сверху на меня прыгнул очередной чужак – теперь я понял, что чужаки смахивают на одетых в комбинезоны страусов, но только голова у них раз в пять побольше, чем у безобидных степных птиц. В руке чужак сжимал такую же тускло поблескивающую палку, какой успокоили Фила. Вряд ли меня особенно обрадует прикосновение этой штучки…
Чужака я очень удачно принял на ступни и отшвырнул, а пока он пытался помягче приземлиться, всадил в него добрый заряд. Следующие несколько секунд ушли у меня на то, чтобы переместиться в сторону метров на десять. Очень кстати подвернулась глубокая воронка – не то промоина, не то давний, сглаженный временем разлом. Я слизнем втек в эту воронку и залег там, как в окопе.
Вспышки Юлькиного бласта рвали темноту на части, мой ноктовизор то и дело самопроизвольно менял настройку, сбитый с толку частыми переменами освещенности. Заверещал высоким голосом кто‑то из чужаков – человек не смог бы издавать такие звуки. Мелькнули в стороне несколько теней – я наудачу выпустил пяток импульсов.
И вдруг все кончилось. Разом. Стало пронзительно тихо, как в давно заброшенной шахте. Только чуть погодя далеко в стороне еле слышно заурчал какой‑то незнакомый механизм.
Я оставался в воронке еще с минуту. Потом рассмотрел Юльку – она, сцепив зубы, старательно пинала кого‑то ногами, а потом поблизости объявился и Чистяков. Кажется, он пытался Юльку успокоить.
Пригибаясь, я отправился туда, не забывая вертеть головой и осматриваться. У самого корабля над неподвижной Яной склонился Смагин. Вокруг бревнами валялось по крайней мере семеро головастых. А вот американер Фил и малолетний Боря исчезли.
Из всех уцелевших в этой нелепой стычке я остался самым спокойным. Смагин давно приблизился к нервному срыву, Юлька тоже психанула, Чистяков впал в мрачность, а Яна Шепеленко просто пребывала в обмороке. Я же не успел ни испугаться толком, ни растеряться – все слишком быстро закончилось.
– Эй, вы! – тихо позвал я. – А ну, в бункер, живо!
Осмысленный приказ вернул Смагина к жизни. Он вскочил, легко подхватил Яну на руки и бегом миновал тамбур. Чистяков тянул Юльку за рукав, а она размахивала бластом, вырывалась и что‑то вполголоса шипела сквозь зубы. На немецком. Чистяков ее явно не понимал. Пришлось помочь; против нас двоих Юлька не сдюжила и мы ее все‑таки силком втащили в бункер. Только когда тихо щелкнули запоры она немного расслабилась.
Я стянул очки и угрюмо осмотрел друзей‑старателей.
Чистяков был перепачкан мелом и кровью. В ладони он держал свой любимый нож, тоже перепачканный мелом и кровью. Юлька умудрилась не извозиться в известняке, зато левый рукав ее комбинезона чернел, словно обожженный. Смагин показался мне непривычно бледным, каждая веснушка отчетливо проступила на его породистом длинном лице. Я заметил, что у Смагина сильно трясутся руки.
А потом я повернулся к зеркалу, и встретился со своим безумным взглядом.
Мне только казалось, что я остался спокойным. Во взгляде читалось совсем другое. Совсем‑совсем.
«Смерть или слава». Как у одержимых битвой берсеркеров.

23. Павел Суваев, ранее – оператор станции планетного наблюдения, Homo, планета Волга.

Почти до самой темноты было тихо – чужие убрались с поверхности, а крейсер продолжал висеть над Новосаратовом словно исполинская головка сыра. Защитники города после того, как чужие откатились и взлетели, выждали часа два, а затем как‑то незаметно начали праздновать победу. Два небритых лба‑баскетболиста из соседней многоэтажки пролезли сквозь разбитую витрину супермаркета и вытащили наружу ящик кукурузной водки. Хозяин супермаркета, сосед Суваева снизу, только обреченно махнул рукой.
И все. Толпа объединенная общим делом мгновенно превратилась в толпу разобщенную. Правда, Суваев не мог не отметить – не вспыхнуло ни единой ссоры, ни единой драки, хотя оружия сегодня у каждого имелось не в пример больше обычного.
Сначала Суваев хотел остановить пьянство, но потом плюнул и отказался от этой мысли: как его остановишь? Он прошел мимо расположившихся прямо на недавних позициях соседей и вернулся домой. На пороге его встретила жена, похожая на безмолвную тень. Суваев слышал, как на улице разоряется патрульный‑отставник, снова пытаясь образумить толпу, и слышал, как ему в ответ орут что‑то презрительное, а потом хором долго и смачно хохочут.
«Да, – подумал Суваев мрачно. – Эти, пожалуй, навоюют…»
Он на всякий случай вызвал станцию наблюдения, но на этот раз никто не ответил. Зислис и Веригин покинули‑таки пост… Вот чудаки – почти две смены просидели!
«Покинули… – Суваев вздохнул, надеясь, что его друзья действительно просто ушли. – Космодром‑то оборонять некому. Хотя, там патруль рядом обретается, наверняка кто‑нибудь из регулярников возьмется за оружие…»
Но все равно, космодром – не город. Сколько там народу? Ну, человек тридцать персонала, но эти, скорее всего, разбежались еще утром. Ну, патруль, человек в лучшем случае десять. Ну, на Манифесте, скорее всего, кто‑нибудь окажется. Из фактории да квартала «Меркурия» вряд ли кто на космодром полезет, свое будут оборонять.
Вот и получается, что космодром чужие должны по идее проглотить – и не заметить. Хотя, нет, заметить‑то заметят. Не сдастся же оставшаяся горстка волжан совсем без боя? А если чужие туда лезли как и на Новосаратов, беспечно и с подбрасыванием шапок, то им по этим самым шапкам вполне могли и накидать. Тем более, что у патруля есть оружие посерьезнее ручных бластов и даже серьезнее антикварного сактомета. А значит, могли не просто накидать чужим по шапкам, а накидать основательно.
Впрочем, над космодромом куда удобнее маневрировать летающим кораблям чужих, и если они сориентировались, то имели великолепный шанс с воздуха вспахать все очаги защиты, так, что живого микроорганизма не останется…
Но – с другой стороны – чужие ведь шли на Новосаратов с парализаторами, а значит людей убивать, вроде бы, не собирались.
Суваев в отчаянии потряс пухнущей от догадок головой. С одной стороны, с другой стороны…
Временами ему казалось, что космодром вполне в состоянии выстоять, временами – наоборот, что космодром и защищать никто не стал бы.
«Ладно, – растерянно подумал Суваев спустя четверть часа. – Что мне делать‑то?»
Положение вряд ли можно назвать обнадеживающим. Взрослый дядя, который замыслил украсть трехлетнего карапуза, неожиданно получил пинок в промежность и временно ошалел от боли. Но он вот‑вот опомнится и схватит карапуза за шиворот, а потом посадит в мешок и…
Что – «и» – Суваеву думать не хотелось. К сожалению, у карапуза просто нет возможности удрать, пока дядя‑киднэппер присел и поскуливает. А рассчитывать на второй пинок, по видимому, глупо.
И тут вмешался случай – запиликал вызов видеофона. Суваев, наверное, вскоре спустился бы во двор, а жена на вызов сейчас не ответила бы.
Суваев утопил клавишу «Полный/Full» и посреди комнаты сгустился силуэт Мишки Зислиса.
– А, – протянул Суваев. – Это ты. Рад видеть.
– Е‑мое! – Зислис казался воодушевленным. – Четвертый раз звоню, никто не отвечает.
– Правильно. Я внизу был – чужие пытались захватить город.
– И как?
– Отстрелялись. А у вас что?
– На космодром они тоже лезли. И тоже сполна отгребли, – Зислис усмехнулся. – Мы с Леликом теперь ополченцы, представляешь?
Суваев удивился:
– Ополченцы? А что, патруль разве не разбежался?
– Нет! Фломастер командует, и Ханька здесь, и Яковец, и остальные почти все. Плюс с Манифеста шестнадцать человек притопало. А оружия тут – море, и батарей за месяц не расстрелять. Да, о чем это я! Тут с тобой переговорить хотят.
Зислис подвинулся, и на его месте возникло изображение Фломастера, лейтенанта патруля.
– Привет, Суваев.
– Привет.
– Мне сказали, ты о чужих много знаешь откуда‑то. Это так?
– Так, – нехотя ответил Суваев. – Только мне обычно не верят.
– Я поверю. Давай‑ка ты к нам, а? Хватай любой вездеход, и к казармам! Только быстро, не ровен час зелененькие опять на головы посыплются…
– Они не зелененькие, – машинально поправил Суваев. – Азанни – серые, цоофт – серо‑коричневые, шат‑тсуры – коричневые…
Фломастер выжидательно глядел на него, и Суваев осекся. Перспектива оказаться на стыке силовых колпаков грела очень слабо, но еще слабее грела перспектива угодить под тотальный нервный удар, который, несомненно, вскоре будет нанесен по Новосаратову. И Суваев стал склоняться к тому, чтобы принять предложение Фломастера.
– У вас бункер какой‑нибудь есть? – спросил Суваев без особой надежды.
– Бункер?
– У меня жена. И дочка.
– А‑а‑а… – понял лейтенант. – Найдем, куда их укрыть.
– Хорошо. Я приеду, – решился Суваев. Он уже понял, что в городе отсидеться не получится. А вот на космодроме… шанс может выпасть. – Надеюсь, что чужие уже сняли поле над городом и космодромом.
– И вот еще что… – Фломастер нервно дернул щекой. – Ты бы взял свой комп с той непонятной базой, а?
Секунд пять Суваев пристально глядел Фломастеру в глаза.
– Добро, – наконец кивнул он головой. – Возьму.
– И не медли, – попросил Фломастер.
Суваев снова кивнул и крикнул жене:
– Света! Собирайся.
Жена, прижимая к груди дочку, тихо подошла к дверному проему. Последние часы казалось, что она постепенно становится бесплотной, только глаза с отчаянием продолжают глядеть в этот враз ставший еще более жестоким мир.
– Мы уезжаем к патрульным, – объяснил Суваев. – Там есть где укрыться, и оружия больше. Да и народ потолковее. А город скоро разнесут. Поняла?
Светлана коротко кивнула.
– Ничего не бери. Только… для Лизки кормежку какую‑нибудь сообрази. И быстро.
Она кивнула, и исчезла – казалось, даже подступающая бесплотность замерла, а потом отступила.
«Черт, – подумал Суваев, упаковывая комп. – Как меняет человека появившаяся цель!»
Через пять минут он спускался в лифте; руку оттягивала черная сумка. Жена, одетая в джинсы, сапожки и кожаную куртку, конечно, держала на руках Лизку.
Они вышли во двор – празднование локальной победы было в самом разгаре. Суваев решительно направился в сторону перекрестка. Жена спешила следом.
– Эй! – окликнула Суваева давешняя отчаянная девчушка с иглометом. Она смотрела на него с немым удивлением, не веря, что Суваев уходит. – Ты куда?
Пришлось обернуться.
И близнецы стояли здесь же, и никудышный стрелок – тот самый близорукий парень, и глухонемой старик из дальнего крыла…
Суваев остановился. Как бы им объяснить?
– С этими, – он указал рукой на пьянчуг, – много не навоюешь. Я уезжаю к ополченцам.
Надежды во взглядах соседей стало больше.
– Ополчение? А это где?
– На космодроме. В казармах патруля. Хотите – валяйте туда же. Только сами – у меня вездеход двухместный.
Близнецы переглянулись и бегом кинулись к восточному гаражу. Девчушка несколькими жестами объяснилась со стариком, схватила его за руку и потащила следом за Суваевым. Ну и парень‑вобла тоже не отставал. Кое‑кто из слышавших слова Суваева перешептывался с ближними, вставал и торопливо уходил к стоянке или к гаражам. Но большинство все же осталось во дворе, и у витрины разграбленного супермаркета.
Вездеход во время атаки, к счастью, не попался на дороге ни одному из шагающих танков. Точнее, его вездеход не попался – попался чей‑то ядовито‑красный «Лис». А его компактная «Таврия» так и дремала на обычном месте – у самого дерева, невесть как сохранившегося посреди обширной дасфальтовой стоянки. Танки пошалили тут на славу: раздавленных машин пруд пруди. Но «Таврия» – цела.
Спустя минуту она послушно встала на подушку, развернулась, перемахнула через низенькую ограду стоянки и рванула вдоль по улице. Компания, пьянствующая у дома Суваева, была не одинока: половина Новосаратова сейчас занималась примерно тем же, и оставалось только удивляться почему горе‑защитники не палят в небо из бластов во славу первой победы. Следом за Суваевской «Таврией» как приклеенный тянул скоростной двухприводный «Киев»; присмотревшись к маленькому, но четкому изображению на экране заднего вида можно было заметить даже сосредоточенное лицо сухопарого соседа. Того, который плохо стрелял.
«Куда ему в ополчение…» – подумал Суваев рассеянно. Слово, отдающее стариной и дедушкиными сказками о покорении Фалагост, как‑то незаметно стало привычным и обыденным.
Ополчение.
Сутки – неполные сутки, и вся жизнь пошла кувырком. Стоило чужим появиться у Волги, как тысячи судеб оказались перечеркнутыми.
Суваев не верил, что жителей Волги ждет в будущем хоть что‑нибудь хорошее. А на всей планете о чужих больше всего знал именно он. Но Суваев не собирался сдаваться без боя. И никто на Волге не собирался. Ну, может быть за редким исключением.
«Таврия» медленно выползала из‑под зависшего над городом крейсера азанни, чтоб вползти в тень его близнеца, который накрывал космодром. Суваев глядел на огромный корабль со смешанным чувством досады и злости.
Поля действительно больше не было. Наверное, чужие поняли, что разбегаться никто не станет и решили попытаться выкурить людей из лабиринта строений на открытые места. Суваев на их месте поступил бы именно так.
Короткий отрезок дасфальтовой трассы, проложенной еще лет сто назад и поддерживаемой до сих пор ради обладателей колесных машин, промелькнул под днищем «Таврии», и привел к площади перед факторией и зданием космодрома; здание это походило на огромную морскую раковину. Пассажирское здание – служебные постройки космодрома находились в некотором отдалении, километрах в двух отсюда. Суваев свернул, оставляя «Меркурий», факторию и раковину слева. Трава у дороги до сих пор казалась разлохмаченной – напоминание о недавних маневрах инопланетных гигантов в небе Волги и о последовавших вслед за маневрами локальных бурях.
Перескочив на форсаже изрядно попорченное проволочное заграждение, Суваев стал править к казарме патруля, длинному двухэтажному домику. Чуть дальше виднелось несколько небольших не то сарайчиков, не то будок непонятного назначения – Суваеву всегда казалось, что там хранят всякий древний и ненужный хлам. Еще дальше продолговатыми серыми тушами возвышались космодромные ангары. На краю взлетного поля, прилегающему к казарме, земля была сильно изрыта импульсами и ходулями танков. А самих поврежденных танков насчитывалось чуть не полтора десятка! Суваев невольно присвистнул. Вот тебе и ополчение! Вот тебе и патруль! Не чета банде алконавтов, к которой пришлось ненадолго примкнуть.
Суваев почувствовал прилив сил и уверенности. Правильный выбор он сделал! Словно почувствовав перемену в его настроении, жена впервые за весь день улыбнулась, и даже Лизка что‑то радостно загугукала и принялась сосредоточенно ловить ручонками ворот маминой куртки.
«Таврия» притормозила перед крыльцом; трое вооруженных парней встречали подоспевшие из Новосаратова вездеходы. Двое гражданских, один в форме патруля.
В гражданских Суваев без труда узнал Зислиса и Веригина, да и патрульный был ему знаком – сержант Валера Яковец. Зислис и Веригин с бластами служебного образца на шеях выглядели донельзя важными, Суваев даже усмехнулся.
– Привет, гвардия! – проворчал он, выйдя наружу, и неопределенно повертел ладонью у виска, не зная как правильно козырнуть. Впрочем, у него все равно оставалась непокрытой голова, а во всех русских вооруженных формированиях по древней традиции без шапки не козыряли. Это даже Суваев помнил.
– Привет, – отозвался Яковец. – Базу привез?
– Привез, привез…
– Пошли в канцелярию! – Яковец развернулся в сторону крыльца.
– Погоди, – остановил его Суваев. – Мне тут обещали бункер или какое‑нибудь убежище.
Яковец нетерпеливо взмахнул рукой:
– Это там же! Давай, пошли!
Суваев жестом поманил жену и подхватил сумку из‑под сидения.
На крыльце Яковец обернулся.
– Новички‑ополченцы – за мной!
Суваев повернул голову, и увидел, что рядом с его вездеходом припаркованы еще несколько, и нестройная разношерстная группа горожан, человек двадцать, вереницей тянется к крыльцу.
На западе, над самым горизонтом, висело рыжее волжское солнце, вот‑вот готовы были излиться на космодром летние сумерки, а вместо неба над головами людей и кровлями зданий неподвижно распластались чудовищныо огромные вражеские корабли.

24. Михаил Зислис, оператор станции планетного наблюдения, ополченец, Homo, планета Волга.

На станции, вопреки ожиданиям, все оказалось не так уж плачевно. Главную антенну чужие повредили бесповоротно, практически все спутники слежения расстреляли, но орбитальную диаграмму Зислису удалось оживить с первой попытки. Большая часть наземных датчиков уцелела, а для диаграммы даже их вполне хватало. Питание на станцию поступало исправно, хотя один из энергоблоков в данный момент дымил и бездействовал. Работала и связь – Зислис не так давно дозвонилсяся до Суваева и ко всеобщей радости Суваев согласился приехать. Приехал он быстро, да не сам – привел человек двадцать, почти все были вооружены кто чем. Пришлось Яковцу снова вскрывать опечатанные ящики с резервными бластами. Фломастер тут же вцепился в загадочную базу и принялся ее исследовать, а Зислис с Веригиным некоторое время наблюдали за чужими кораблями на орбите.
Чужие вели себя пассивно: перестроения они завершили и ровным счетом ничего не предпринимали. Вероятно, выжидали.
Вскоре на станцию заявился Суваев – поглядеть что и как. Он с минуту изучал построения флотов, а потом довольно быстро просчитал три наиболее вероятных направления внешней атаки. Версия, что чужие у Волги передрались между собой, оказалась несостоятельной. Все‑так они ожидали неведомого противника.
А Волга, к несчастью, оказывалась между молотом и наковальней.
В конце‑концов Фломастер из канцелярии перебрался на станцию. Здесь действительно было удобнее. И диаграмма перед глазами, и основательно изучивший инопланетную базу Суваев всегда под боком. Ханин с парочкой рядовых перебросили один из стационарных пульсаторов прямо к корпусу станции наблюдения. Чуть впереди в сгустившихся сумерках зловеще высилась бесформенная груда обломков – все, что осталось от диспетчерской башенки. Над полем космодрома гулял легкий ветер. То и дело что‑то равномерно вспыхивало над Новосаратовом – наверное перепившиеся защитнички в приступах бдительности жгли сигнальные и осветительные фееры.
До самой полуночи было тихо; Фломастер и Суваев все не отлипали от компа, листали базу и попутно поглощали лошадиные дозы кофе; Зислис с Веригиным первое время тоже сидели рядом, но потом Лелику надоело, и он ушел на свое обычное место, рядом с телеметрией. Телеметрия сейчас, ясное дело, не работала. Уронив голову на стол, Веригин дремал.
Зислис лениво поглядывал на экран компа – столбцы цифр и движущиеся демонстрационные ролики успели его изрядно утомить. Напала зевота – все‑таки они с Леликом не спали уже сутки. Зислис невзначай подумывал – а не пойти ли ему в комнату отдыха этажом ниже и не придавить ли массу до утра? Вряд ли – думал он – чужие сунутся на повторный штурм в темноте.
Он ошибался.
Что‑то вывело Веригина из состояния блаженной дремоты – он издал невнятное восклицание и все, кто находился в помещении поста, тотчас обернулись к нему. Веригин указывал пальцем на диаграмму. Из‑за того, что главная антенна не действовала, изображение лоцировалось в минимальный объем, но и так было прекрасно видно, что небольшая часть одного из флотов и несколько кораблей второго снова перестраиваются, и основное направление их движения направлено к поверхности Волги.
Суваев быстро разобрался в принадлежности кораблей.
– Первая группа – оперативные подкрейсеры цоофт, штурмовики, вторая – малые рейдеры азанни. Это явный десант.
В голосе Суваева не проскользнуло ни тени сомнения – он явно имел весьма четкое представление о том, что говорил.
Ханин бесшумно вскочил и бегом кинулся к выходу, а Фломастер уже зло кричал в стержень‑коммуникатор:
– Внимание всем группам: сигнал «Филин»! Повторяю: сигнал «Филин»!
Он поднял взгляд на Суваева и коротко справился:
– Сколько у нас времени?
Суваев прикинул, ненадолго прикрыв глаза.
– Минут двадцать, не больше.
– Буфер готовности – пятнадцать минут! – тут же урезал время Фломастер. – Развернуть все орудия и запастись батареями! Рассредоточиться по опорным точкам!
Лейтенант вздохнул, мрачно взглянул на неподвижных и безмолвных Зислиса с Веригиным, и закончил:
– …и удачи всем нам!
К ночной стороне Волги, снижаясь по длинным пологим траекториям, устремился рой светящихся точек.
Через минуту Зислис, Веригин и Фломастер были уже снаружи. Ханин и двое патрульных‑артиллеристов хлопотали у массивного пульсатора, похожего на перевернутый гриб с коротким отростком‑стволом. В небе вспыхнула новая звезда – даже не звезда, туманность. Точно под днищем крейсера, что висел над космодромом. Туманность‑близнец сверкала и под днищем второго крейсера, того, что завис над Новосаратовом. Еще пару минут, и из яркого синеватого облака в поверхность планеты ударило два световых шнура, и там, где они встречались с почвой, величаво вставали один за одним концентрические, постепенно расходящиеся призрачные стены. Стены‑кольца. Похожие на волны, что разбегаются от брошенного в воду камня. В ночном небе снова появились штурмовики чужаков, похожие на неправильной формы плоские пятиугольники. Они четверками проносились над взлетным полем и заламывали крутые развороты. Глядеть на стремительные маневры четверок, словно спаянных друг с другом незримыми узами, было почему‑то приятно. Завораживали они своим очевидным техническим совершенством.
А вскоре на позиции патруля и ополчения накатила первая светящаяся волна.
Такого смятения и ужаса Зислис давно не испытывал. Пожалуй, со времен безотчетных детских страхов перед темнотой. Он, вроде бы, куда‑то бежал, пытался куда‑то спрятаться, и всюду ужас настигал его, заставлял искать новое убежище, которое впоследствии оказывалось таким же ненадежным, как и все остальные.
В себя он пришел минут, наверное, через десять, хотя представления о времени странно исказились и вполне могли обманывать его. Бласт Зислис не то обронил, не то просто выбросил. Сейчас он находился за зданием станции, ближе к Манифесту, в зарослях ракит и жимолости. Прямо перед глазами покачивалась изогнутая ветвь, усеянная мелкими поблескивающими капельками. Не зря местную жимолость первопоселенцы назвали плакучей.
Вторая волна зловещего синеватого зарева накатывала со стороны «Меркурия». У казарм слышалась стрельба, но жидкая и какая‑то на редкость неубедительная. А у хорошо видимого из зарослей орудия‑пульсатора шныряло несколько фигур, и это были вовсе не человеческие фигуры. Кто‑то тонким девичьим голосом кричал за оградой, и два нечеловеческих силуэта тотчас двинулись на крик. Зислис судорожно сглотнул, сделал шаг вперед, и споткнулся обо что‑то продолговатое и твердое. Присмотрелся – это был бласт.
Зислис решительно поднял его, как мог вытер от песка и приставших травинок, и, сцепив зубы и собрав в кулак остатки мужества, сунулся туда. К фигурам.
Стрелял он как в бреду. Длинными неэкономными очередями и даже не успевал радоваться собственной меткости. Силуэты чужаков, в которых самой непривычной казалась несоразмерно большая голова на длинной и тонкой шее, бросились врассыпную. Кажется, трое пытались унести безвольное человеческое тело, и Зислис, захрипев, как раненый зверь, ринулся на перехват.
Чужаки тащили человека к штурмовику, что сел совсем рядом. Широкая сходня взбиралась к открытому шлюзу; внутри штурмовика горел оранжевый свет.
Зислис спешил. Сбоку от него вдруг возник один чужак, потом другой. Оба тянули к Зислису слабо мерцающие продолговатые стержни, и почему‑то казалось, что едва эти стержни коснутся тела – произойдет непоправимое.
Он отбил первый из стержней прикладом, и саданул прикладом же по большой голове чужака. Тот рухнул, как подкошенный. Второго Зислис пнул носком ботинка и пристрелил в упор. Троица с грузом уже взбиралась по пологой сходне; Зислис прицелился, но тут через штурмовик перекатилась вторая светящаяся волна и мигом захлестнула все вокруг. Вернулся первобытный ужас.
Бласт он опять выронил, и в безотчетном желании укрыться помчался прямо на сходню. Его пытались задержать, но теперь Зислис вовсю работал кулаками, рычал, и даже кого‑то куснул, да так, что заныли челюсти. На мгновение от него отшатнулись, всего лишь на мгновение. В следующий миг спину и правый бок окатило волной холода, и он почувствовал, как отнимается сначала правая нога, потом левая, как деревенеют руки и кровь словно бы останавливается в жилах. И, самое неприятное, сознание вовсе не пыталось покинуть его. Ужас от волны усилился ужасом от осознания того, что он угодил в плен. В плен к чужакам, выходцам из иных звездных миров. И Зислис точно знал, что намерениям чужаков очень далеко до мирных.
Он рухнул на гладкий и прохладный металл сходни. Впрочем, это мог быть и не металл. Сейчас на сходне было полно песка и мусора, который принесли шныряющие туда‑сюда головастые чужаки на подошвах. Поле зрения на какое‑то время сузилось, но почти сразу же Зислиса подняли, и понесли в штурмовик. Как бесчувственное бревно. Тело не гнулось, схваченное болезненной судорогой. Он и отличался‑то от бревна только тем, что мог мыслить и испытывать безотчетный ужас.
Его уложили рядом с таким же беспомощным Фломастером. На пол. В штабель, поверх парализованного Суваева и еще кого‑то – не то Ханьки, не то Веригина, не то одного из рядовых‑артиллеристов. И как раз в эти секунды волна ужаса схлынула. Прилив закончился – начался недолгий отлив.
Он слышал, что кто‑то все еще продолжает отстреливаться, слышал негромкие шаги чужаков, передвигающихся по штурмовику, слышал вдали гортанную перекличку – неведомо чью, потому что голоса головастых чужаков звучали иначе – но не мог пошевелить даже веками. Глаза начали слезиться и болеть, но чужим, конечно же, плевать на его муки. Если чужие умеют плевать.
Впрочем, муки телесные казались не самым ужасным.
Волга не устояла. Все‑таки не устояла, несмотря на решимость людей и на их врожденную воинственность. В итоге инопланетная техника оказалась все‑таки на голову выше возможностей защиты. Если не принимать во внимание первую атаку, дневную, действительно глупую и неподготовленную, захват волжан виделся теперь легким и непринужденным. Скольких чужаков успел уничтожить Зислис? Одного? Двоих? Этого казалось недопустимо мало.
Но чужаки действительно собрались брать людей живьем. И это им явно удавалось.
Чувствуя в груди ошеломляющую пустоту, Зислис пытался представить – что ждет его в будущем? Какая судьба уготована ему в инопланетном плену?
Он не знал, а представить – боялся.
И все же, спустя какое‑то время, чужие снизошли до того, чтобы облегчить его муки. Появился очередной головастый, что‑то немузыкально пропел, и Зислис вдруг провалился в сладкое и спасительное беспамятство.
Если бы не это, он легко мог сойти с ума в ближайший же час. Но чужакам, видимо, сумасшедшие волжане были ни к чему.

* * *

К рассвету объединенный десант цоофт‑азанни захватил в плен девяносто девять процентов жителей Волги. А к восходу солнца многочисленные штурмовики взмыли в небо и круто ушли в зенит, оставляя планету практически безлюдной.
И последними покинули атмосферу два громадных крейсера азанни. Беззвучно окутались невидимым одеянием силовых полей, качнулись, задирая края. Задрожал потревоженный воздух – и два гигантских диска устремились ввысь, к ждущей на орбите армаде союза.
Строптивым волчатам обломали зубы.
У сил союза оставалось еще некоторое время в запасе перед приходом армады нетленных.

Часть третья

25. Наз Тео, вершитель, Svaigh, зал Галереи, планета Свайге.

Вытянутые эллипсоиды нетленных на фоне звездной россыпи напоминали сияющие радуги Меченых Отмелей. То ли это корабли, то ли сами нетленные – кое‑кто на Галерее считал их энергетической формой жизни.
Проекционный ствол слабо мерцал посреди зала Галереи. Вершители, встопорщив чешуйки на плечах, наблюдали, как нетленные разворачивают знаменитый кинжальный веер. Даже не один, а три. По вееру в каждой из сфер прокола.
Проколы выглядели очень красиво – в космической пустоте вдруг вспыхивала неистовая огненная актиния, миниатюрная туманность, и там, в зыбкой разноцветной мгле, один за другим сгущались продолговатые коконы, сотканные из силовых полей. Раньше союз считал, что под коконами прячутся боевые крейсеры. Теперь эксперты Галереи подозревали, что там прячутся сами нетленные. Существа, помимо корпускулярной природы имеющие еще и волновую. Мысль, что воевать приходится с разумным излучением, казалась дикой, но она уже не так изумляла, как раньше. Наверное, Наз Тео начинал привыкать.
А может его просто отвлекали тревожные мысли?
Нетленные разбегались из трех сфер прокола, охватывали силы союза, пытались заключить их в единую сферу бОльших размеров. И это им вполне удавалось – нетленных было очень много. Несколько тысяч. На порядок больше, чем кораблей союза над людским мирком.
Звездолет Ушедших по‑прежнему висел в атмосфере, рядом на незримых гравитационных поводках парили исследовательские боты и астероид Роя. Объединенный флот пяти рас жался к планете и к своей драгоценной находке. Пленные люди уже находились там, на звездолете исчезнувшей расы. Расы, вероятно, очень похожей на самих людей.
– Рой начинает передачу! – прозвучало на Галерее, и Наз Тео обратился в слух.
Силовые щиты, прикрывающие каналы связи союза, выплеснули на ближайший веер нетленных направленный информационный пакет. Короткий и совершенно лишенный защиты.
«Ушедшие вернулись и приняли сторону союза. Их крейсер поддерживает наш объединенный флот. Предлагаем нетленным немедленно прекратить военные действия и покинуть область пространства, принадлежащую по праву шести расам союза. В противном случае вся мощь древнего знания обрушится на врага.
На размышления вам отведено время, равное одному обращению вокруг оси ближайшей планеты. Время отсчитывается с момента окончания данной передачи.
От имени союза – Рой.»
Уже через одну сто двадцать восьмую нао стало заметно, что веер нетленных распадается. Атака противника завершилась, так и не начавшись. Нетленные перегруппировывались.
– Они сканируют корабль Ушедших, – сообщил негромко Сенти‑Ив, вершитель инженеров. – Неясно чем. Какое‑то слабое излучение.
Свайг‑ученый не стал отсылать это в эфир. Галерея молчала.
Нетленные так и не начали атаку – но и не освободили разгонные векторы. Флоты союза по‑прежнему оставались прижатыми к Волге.
– Они ждут, – мрачно прокомментировал Первый‑на‑Галерее. – Хотел бы я знать – чего?
И добавил:
– Заставьте‑ка эксперт‑подкланы подготовить прогнозы и соответствующие выкладки…
Свайги зашевелились, отдавая распоряжения. Наз Тео продиктовал задачу своему подклану, хотя знал, что эксперты и так готовят нужные выкладки. Не зря он муштровал своих подчиненных не одну восьмерку нао.
«Так или иначе, а какое‑то время мы выиграли, – думал свайг‑вершитель. – Через сутки той далекой планетки резервные клинья метрополии появятся из‑за барьера где‑нибудь поблизости от корабля Ушедших; помощь союзников тоже подоспеет, и тогда с нетленными поговорят иначе. На языке битвы.»
Настало время напомнить врагу, что союз неплохо владеет искусством произносить пылкие речи.
Наз Тео скользнул взглядом по проекционному стволу, удовлетворенно шевельнул кончиком гребня.

26. Михаил Зислис, военнопленный, Homo, крейсер Ушедших.

Зислис выплыл из небытия, как засидевшийся на глубине ныряльщик. Жадно устремился к свету, к поверхности, вцепился в народившуюся мысль, стряхнул оцепенение и вязкую неподвижность.
Глубокий шок, вызванный техникой чужих, стремительно откатывался. Зислис открыл глаза.
Мягкий желтоватый свет лился словно бы из ниоткуда – во всяком случае Зислис не смог отыскать взглядом источник света. Казалось, свет возникает сам собой, в зияющей пустоте. Это представлялось вполне естественным и единственно возможным.
Комната; метров шесть на метра четыре и метра два с половиной в высоту. Углы плавно скруглены. Стены – кремового цвета, необъяснимо теплого для глаз. Всю обстановку составлял низкий и широкий топчан, на котором Зислис очнулся. Рядом лежал Фломастер, Лелик Веригин и Ханька. Веригин сонно моргал, патрульные выглядели спящими. Наверное, еще не очнулись.
Зислис потянулся и сел; тело слушалось беспрекословно. Вроде бы, вражеское оружие не причинило никакого вреда. Хотя наверняка и не скажешь – мало ли побочных эффектов может возникнуть?
Лелик что‑то неразборчиво промычал и тоже попытался сесть, но к нему силы еще не вполне вернулись – получилось только слегка приподняться на локтях, после чего Лелик вновь беспомощно опрокинулся на спину.
Зислис встал на ноги. Прислушался к собственным ощущениям.
Ничего тревожного, за исключением мыслей.
Где они находятся? У чужих на корабле? Или все еще на Волге?
Лелик Веригин оживал на глазах: со второй попытки ему удалось сесть, а спустя минуту – встать. Зашевелились и Ханька с Фломастером. За все время в комнату не донеслось ни единого звука снаружи.
– Ты как, Михайло? – спросил Веригин, морщась и массируя одеревеневшее предплечье. – Цел?
– Похоже, цел, – отозвался Зислис, изо всех сил надеясь, что так все и обстоит на самом деле. – А ты?
– Частично, – пожаловался Веригин. – Меня будто беззубый гигант пожевал. Отвратительно…
Зислис помог подняться с топчана Фломастеру. Тот пока не проронил ни слова.
Все четверо остались одетыми в то же, что было на них в момент пленения. Исчезло только оружие. Все, даже перочинный нож из кармана Веригина. Часы, ключи от каких‑то казарменных каптерок на ремне у Ханьки, темные очки Зислиса – это все сохранилось, хотя очки обнаружились в левом нагрудном кармане, а Зислис всегда носил их в правом. Скорее всего, чужие обшарили бесчувственных пленников, отняли оружие и все, что показалось им непонятным, а вещи с их точки зрения безобидные – оставили.
Что ж, спасибо и на том.
– Где это мы? – спросил Ханька озираясь. Ему никто не ответил. Фломастер хмуро скреб ногтем по пустой кобуре.
Зислис встал и подошел к стене. Потрогал. Стена была чуточку шершавой, как бархат, и приятной наощупь. И еще она была теплой, чуть теплее человеческого тела.
Зислис осторожно постучал по ней костяшками пальцев – не родилось ни единого, даже слабенького звука. Тогда Зислис обошел комнату по периметру. Стена казалась однородной, никаких не обнаружилось щелей или скрытых дверей. Задрав голову, Зислис убедился, что визуально потолок неотличим от стен, а взглянув на пол, отметил, что пол только чуточку темнее, чем стены и потолок. И материал, из которого сработали топчан, кстати, тоже был идентичен материалу стен и пола. Собственно, топчан составлял с полом единое целое, а цветом являл нечто среднее между чуть более темным полом и несколько более светлыми стенами и потолком.
– Надо полагать, мы в плену, – изрек наконец Фломастер. Зислис многозначительно хмыкнул.
– В плену… Скорее уж в зверинце. Зачем чужим брать в плен дикарей?
– Откуда я знаю? – сказал Фломастер сердито. – А зачем они вообще нас живьем брали? Проще было прибить.
В груди у Зислиса неприятно заныло. Вдруг чужие станут проводить с ними какие‑нибудь жуткие эксперименты? С них станется…
– Тебя как изловили? – спросил Зислиса Веригин, и неприятные мысли слегка отодвинулись.
– Как? – Зислис напрягся, вспоминая. Вспоминать было не очень весело. Безотчетный страх оставил в душе глубокий отпечаток – и отпечаток этот был еще слишком свеж. – У меня, если честно, каша какая‑то в голове… Перепугался я. Кажется, я сам сдуру к чужим в корабль влез…
– Все перепугались, – Фломастер продолжал хмуриться. – Похоже, нас попотчевали чем‑то психотропным. Нервно‑выворачивающим.
– Значит, чужие шугнулись, – заключил Ханька. – Не смогли взять нахрапом, и решили потравить, как тараканов. Скоты…
Веригин вздохнул и мешком повалился на топчан.
– А меня в зале наблюдения отловили, – признался Веригин виновато. – Я туда зачем‑то поднялся…
«Зачем‑то! – подумал Зислис зло. – Да чужие это. Своей чертовой техникой страха тебя туда загнали…»
Мысли все еще немного путались.
– Ну и чего теперь делать‑то? – уныло спросил Зислис.
Фломастер пожал плечами:
– Ждать, что же еще? Думаю, зелененькие быстро припрутся, когда заметят, что мы очухались.
Он попал в самую точку. Не прошло и двух минут, как в стене бесшумно возник прямоугольный проем в рост человека. На пороге застыл инопланетянин.
Зислис с неожиданным интересом воззрился на его. Он впервые видел живого инопланетянина вблизи. И не в перекрестии прицела.
Чужак возвышался над полом метра на полтора. Был он темно‑зеленым, как аллигатор, и чешуйчатым, как еловая шишка. И пучеглазым вдобавок. Свободного покроя комбинезон скрывал тело, оставляя на виду только голову и четырехпалые кисти. В руках чужак держал знакомый стержень парализатора, при виде которого Зислиса передернуло.
Вероятно, это был свайг.
«Жаль, Суваева нету, – подумал Зислис. – Этот бы сразу определил – кто перед нами.»
Свайг вошел в комнату; на пороге появился еще один, потом еще и еще.
Неприятный механический голос, лишенный даже намека на эмоции, прогнусавил:
– Всстать! Опусстить руки обе!
Выговор показался Зислису странным – так мог бы говорить американер, редко пользующийся русским.
Хочешь‑не хочешь, пришлось всем выстроиться в шеренгу. Свайги, поигрывая парализаторами, построились напротив. Зислис опасливо косился на чертовы стержни – схлопотать волну омертвления еще разок совершенно ему не улыбалось.
Стало понятно, что свайги общаются с людьми через механический прибор‑переводчик: маленькую серую коробочку на груди у одного из инопланетян.
– Сследовать зза ведушщий‑раззумный! Неповиновение караетсся нервный удар. Реччь понятен? Отвеччать ты! – свайг с переводчиком указал большим пальцем руки на Фломастера.
– Речь понятна, – буркнул Фломастер.
– Сследовать зза! – отрезал свайг и направился к выходу. Над головой его вдруг раскрылся полупрозрачный кожистый гребень весь в сетке кровеносных сосудов. Остальные бдительно таращились на четверку людей. Так они и вышли гуськом – Фломастер, Ханька, Зислис и Лелик Веригин. Вышли в проем неизвестности. Следом за чешуйчатым галактом.
«Дать бы ему по шее! – мрачно подумал Зислис. – А еще лучше – садануть в брюхо из бласта. Патрульного бласта. Да очередью, в упор.»
Жаль, что мечты сбываются только в книгах.
За дверью обнаружился коридор. Широкий и длинный; он убегал, казалось, в бесконечность. Стены в коридоре были темнее, чем в комнате. Свайг‑ведущий свернул налево. Некоторое время процессия чинно вышагивала по упругому полу. Зислис то и дело сдерживал себя – низкорослый галакт шел медленнее людей. Веригин пару раз наступил Зислису на пятки.
Спустя несколько минут коридор разветвился – свайг свернул в левый рукав и вскоре остановился. Повернулся к стене, тронул что‑то пальцем и в стене пророс такой же прямоугольный проем, через какой они покинули комнату.
– Сследовать зза! – повторил галакт и вошел в новоявленную дверь.
Вошли и остальные.
Они попали в просторный зал, сильно напомнивший Зислису общую камеру новосаратовской тюрьмы, только тюремная камера была, конечно же, раз в десять меньше.
Двухъярусные кровати в несколько рядов. Десяток длинных столов; возле каждого – по паре таких же длинных лавок с низкими спинками. Еще несколько лавок вдоль стен. И все.
В зале было полно людей – около сотни, не меньше. Некоторые лежали на койках, некоторые расселись за столы, некоторые бесцельно бродили по свободному месту. Сейчас все, конечно же, уставились на новичков и на тюремщиков.
– Усстраиватьсся! – прогнусавил аппарат‑переводчик. – Сскоро кормежжка! Жждать!
И свайги один за другим покинули зал. Прямоугольная дверь затянулась в считанные секунды – заросла, как и не было.
– Пан лейтенант! – услышал Зислис знакомый голос.
Так и есть – служака‑патрульный, которого пришибли чем‑то нервным еще во время первой атаки. Первое знакомое лицо в толпе.
А вон и второе – постная физиономия Стивена Бэкхема, начальника смены со станции наблюдения.
– Ба! – сказал кто‑то с койки верхнего яруса. – Да это же Зислис!
Кто‑то тотчас привстал и на соседней койке. Зислис присмотрелся и с огромным облегчением узнал сначала Артура Мустяцу, а потом Валентина Хаецкого. Одного из старателей‑звездолетчиков.
А когда с койки в проход соскочил Пашка Суваев, невольный спец по чужим, Зислис вдруг стряхнул с себя мрачное оцепенение с подъемом подумал: «И чего это я помирать заранее собрался? Жизнь‑то налаживается…»
И, вероятно, не только Зислис увидел знакомые лица. Фломастер вдруг ощерился, метнулся к столу и выдернул из ряда сидящих тучного мужчину лет пятидесяти – за шиворот, как тряпичную куклу.
– Вот ты где! – процедил Фломастер с угрозой. – Ну что? Спас свою жопу?
Мужчина был в полковничьем мундире.
Но Фломастер не успел даже как следует съездить полковнику‑дезертиру по физиономии – какая‑то женщина с криком повисла у лейтенанта на руке.
– Да ну его, – сказал вдруг Ханька и равнодушно сплюнул. – Сейчас мы все равны.
– Я тоже мог удрать на лайнере, – сердито сказал Фломастер и несильно отпихнул женщину. – Но я остался.
И уже громче – женщине, продолжающей голосить:
– Да заткнись ты! Забирай своего муженька…
Он отпустил полковника и тот бессильно осел на лавку. Без единого звука.
– Директорат тоже здесь? – мрачно осведомился Фломастер.
– Не весь, – ответил кто‑то из‑за соседнего стола. – Но чужие все время приводят кого‑нибудь нового.
Свободных коек в камере оставалось еще предостаточно. Зислис вдруг подумал, что не видит детей. Ни одного. Женщины есть, правда мало. А детей – нет.
Зислис подошел к Суваеву, Хаецкому и Мустяце; Лелик Веригин, как привязанный, следовал за ним.
– Привет…
– Привет, наблюдатели, – отозвался Хаецкий уныло.
– Экс‑наблюдатели, Валек, – вздохнул Зислис. – Экс. Теперь мы все просто пленники. Где твой брат‑то?
– Не знаю. Мы с Артуром очнулись в какой‑то комнатушке тут, неподалеку. Потом нас сюда привели – с час назад, примерно.
– Понятно, – кивнул Зислис. – Та же песня. И что?
Он вопросительно глядел на Хаецкого, который обыкновенно знал все и обо всех на Волге. Но сегодня ситуация складывалась совсем иначе, чем обычно.
– Откуда я знаю? – Хаецкому, похоже, и самому было неуютно. Отвык от неопределенности. – Покормить обещали. А вы устраивайтесь, устраивайтесь… Вон те две койки свободные.
Зислис в который раз за сегодня глубоко и шумно вздохнул.
– Паша, – обратился он к Суваеву. – Ты у нас все знаешь. Где мы? На крейсере свайгов?
Суваев отрицательно покачал головой:
– Нет. По крайней мере, о таком корабле я ничего не знаю. Думаю, мы находимся на той громадине, из‑за которой вся каша и заварена.
– Которая над океаном висела? – уточнил Зислис.
– Именно.
– Хотел бы я знать, что это означает…
Зислис резко обернулся, и вдруг заметил десятки глаз, обращенных к ним. Почти все, кто был в камере, собрались в проходах у коек. И все слушали их, затаив дыхание. В первых рядах – Фломастер, Ханька, служака‑патрульный, какие‑то мрачные и небритые ребята с упрямыми подбородками и мозолистыми руками…
И в этот момент снова отворилась дверь. Ввели еще четверых – первым из людей в камеру ступил Валера Яковец. Вторым – Женька Хаецкий. Третьим – Прокудин, а четвертого Зислис не знал.
За следующий час свайги набили камеру людьми до отказа. Не осталось ни одной свободной койки.
Над Новосаратовым в это время как раз должно было рассветать.
«Веселенькое получилось утро!» – подумал Зислис мрачно и решительно взглянул на Суваева.
– Ну‑ка, Паша! – сказал он твердо. – Пойдем‑ка потолкуем в уголке…

27. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

До рассвета мы даже умудрились кое‑как подремать. Успокоившаяся Юлька показала мне как включить внешнее наблюдение, и я так и отрубился в кресле у пульта. Снаружи было темно и тихо, только ветер заунывно свистел над карстовыми разломами.
На душе было как‑то не так. Не то чтобы гадко, а как‑то неспокойно, что ли. Я глушил чувство вины, но оно продолжало помаленьку грызть. Особенно грызла досада за пацана‑Борьку – если уж сделал его сиротой, надо было хоть защитить. Волчье время, так его через это самое…
Так я и досидел до конца ночи. То проваливаясь в чуткое забытье, то просыпаясь и приникая к экранам. Но до утра нас не трогали. К счастью.
Очередной раз проснулся я от вызова видеофона – он прозвучал в тишине с эффектом разорвавшейся бомбы. Меня подбросило в кресле, а рука мгновенно нашарила на поясе бласт.
Экраны стали не черными, а светло‑серыми: снаружи рассветало и инфрадатчики сами собой отключились. Скользнув по экранам взглядом, я дотянулся до видеофона. И почему‑то ответил без изображения, только голосом.
– Ну?
– Рома?
Я облегченно вздохнул: говорил Риггельд. Его немецкое придыхание ни с чем не спутаешь.
– Фу, – расслабился я. – Это ты.
И включил изображение – рядом с пультом сгустилась голограмма и одновременно зашевелились три передающие камеры, отсылая Риггельду мою картинку. Савельев, полусонный, в кресле.
Рядом незаметно и вкрадчиво оказался Чистяков, а спустя секунду из‑за ширмочки выпорхнула радостная Юлька.
– Курт! Ты жив?
– Скорее да, чем нет, – философски ответил Риггельд.
Юлька вымученно улыбнулась – не знаю уж, на чем она держалась все это время. Я встал и усадил ее в кресло перед пультом.
– Ты где, Курт?
– В Новосаратове. Смагин прилетел?
– Да, – ответил я. – С Янкой. Вот он.
Смагин, несколько утративший ночную бледность и приятно порозовевший, шагнул в передающую зону и сделал Риггельду ручкой.
– На нас нападали, Курт. Ночью.
Риггельд помрачнел. Я продолжил:
– С нами американер один был… и пацан малолетний. Их захватили. А мы все уцелели, слава богу. Хотя, какая к черту слава…
Набожные американеры, наверное, отчитали бы меня потом за эти слова.
– Сколько вас? – спросил Риггельд, стараясь отсечь эмоции.
– Я, Юлька, Чистяков, Смагин и Яна. Пятеро.
– Хаецкие, значит, не объявились…
– Не объявились. А что в Новосаратове? Как оборона? Я слышал, вчера там стрельба стояла до неба…
– Новосаратов, Рома, пуст. Кажется, я тут единственный живой. Впрочем, мертвых тут тоже нет. Пусто.
– Как пусто? – не понял я.
– Вообще. Никого, только собаки бегают. И на космодроме та же история, и в фактории, и в директорате. Я впервые в жизни увидел пустой «Меркурий».
Я переваривал услышанное. Значит, чужие действительно собирались наловить пленных. Я только не ожидал, что пленить они вознамерились всю Волгу.
– Как же ты уцелел? – спросил Чистяков.
– Я только что приехал, – Риггельд кашлянул в кулак. – По правде говоря, я заглянул по дороге в Сызрань – поселок тоже пуст. Но там я решил, что жители попрятались, в горы ушли, или еще куда. Однако тут, в Новосаратове…
Риггельд с сомнением покачал головой.
Ну дела! Я совершенно растерялся. События во‑первых просто не укладывались у меня в черепушке, а во‑вторых, даже если получилось бы их туда упаковать, представлялись совершенно недоступными разумению. Моему скромному разумению рядового старателя‑волжанина.
– Дуй‑ка ты к нам, – сказал я Курту. – Я пока не в состоянии сообразить что к чему…
– А, может, лучше мы в город дунем? – предположила Юлька. – Раз уж все равно кораблей лишились. Да и отнимать их у нас теперь, кажется, некому.
Смагин ревниво шмыгнул носом, а я ненадолго задумался, старательно вызывая свое упрямое чутье. Не знаю, получилось это или нет, но что‑то мне подсказывало: если и оставили чужие на Волге патрульные группы, то шастать они скорее всего станут в окрестностях Новосаратова. Если уж им понадобилось так много людей, они и нас, пожалуй, с удовольствием отловят. А я к ним в лапы сам отправляться отказываюсь. Дудки!
– Дождемся хозяина, – вздохнул я. – Подумаем… Куда нам спешить?
– Ладно, – Риггельд кивнул. – Еду. На всякий случай, я заберу отсюда видеомодуль и подключу в вездеходе. Номер… – он протянул руку куда‑то вправо, повозился с новеньким автомобильным модулем связи, распечатал его, и спустя несколько секунд сообщил номер дозвонки.
– А где это ты? – спросил Смагин подозрительно. – Откуда звонишь?
– Из «Техсервиса». А что?
Смагин оживился:
– Слушай, захвати там фронтальную батарею для «Киева», а? Моя ни к черту, а денег ква… Раз уж все равно нет никого…
Риггельд усмехнулся в усы:
– Ладно. Тебе «два‑эс» или «два‑ха»?
– Все равно. Но лучше «два‑ха», у нее стабилизатор двухмегаваттный…
– Понял. Ждите.
И Риггельд отключился.
Я покосился на продолжающие светлеть экраны‑обзорники, и легонько крутанул Юльку вместе с креслом.
– Не кисни, отчаянная! Как спалось?
– Одиноко! – огрызнулась Юлька. Но я видел, что на самом деле она в настроении. Наверное, это из‑за Риггельда.
М‑да. Остается только вздохнуть – тоскливо и печально. С подвыванием.
– Слушайте… – протянул я, озадачиваясь. – Риггельд уже в Новосаратове. А вчера был где‑то аж за Землей Четырех Ветров. Это ж сколько он за ночь отмахал! Или он на звездолете? Да нет, вроде, на вездеходе он…
– Подумаешь! – отмахнулся Чистяков. – Автопилот включил, и спал всю дорогу. Над океаном‑то… Сразу видно, что ты звездолетчик, и на вездеходе по Волге шастаешь редко.
Меня хватило только на вздох. Теперь придется шастать чаще, никуда не денешься. А вот на «Саргассе» своем – уже не придется. Увы.
– Пошли, Костя, наружу нос высунем… – предложил я. – Надо бы трупы чужих оттащить куда‑нибудь. Как бы их дружки мстить нам не навострились…
По‑моему, это называется «накаркать».
Впрочем, выйти наружу мы с Костей еще успели. Успели даже рассмотреть мертвых инопланетян – тех, что похожи на страусов, и мелкого, которого привезли в багажнике вездехода. Успели даже спровадить по парочке трупов в отвесные карстовые колодцы с водой – лучшей могилы для чужаков в самом центре Ворчливых Ключей и придумать трудно.
А потом волной накатила пронзительное необъяснимое беспокойство и мое пресловутое чутье воткнуло мне в задницу очередную иголку. Я вдруг отчетливо осознал, что в бункере Риггельда нельзя более оставаться ни секунды. И рядом с смагинским «Экватором» тоже нельзя. И что в запасе у нас остается от силы минута.
Чистяков сразу все понял, и покорился не рассуждая. Я вломился в шлюз и чужим голосом заорал:
– Наружу! Живо! Бросайте все на хрен!
Хвала небесам, друзья меня прекрасно знали. И прекрасно знали, что если я так ору, значит нужно действительно все бросать и мчаться за мной, плюнув на риск переломать ноги и свернуть шею. И прекрасно знали, что это в конечном итоге окажется безопаснее.
Мы как раз ныряли в спасительную черноту какой‑то пещерки, когда до слуха донесся еще далекий басовитый гул.
Я обернулся на известняковом порожке – над далеким горизонтом знакомо клубилась потревоженная атмосфера. Как быстро мы научились издалека распознавать космические корабли чужих… Боевые корабли. Гул нарастал, набирал мощь.
Мы забились в дальний угол пещеры, молясь, чтобы у чужих не оказалось каких‑нибудь хитроумных биодатчиков, способных обнаружить нас даже под толщей породы. Неужели нам суждено теперь жить как крысам – прячась от бесконечных налетов? Впрочем, разве так уж важна чужим горстка аборигенов‑дикарей? Ну, вернуться на место, где намедни поубивали чуть не десяток их товарищей‑галактов, и сровнять все с грунтом – это еще туда‑сюда, это я мог уразуметь. Месть – наверняка понятие межрасовое. Но гонять такие огромные корабли ради тройки бывших звездолетчиков?
Нет, дядя Рома. Не мни о себе слишком много.
И едва я это подумал, Волга пугливо вздрогнула. Как тогда, на заимке Чистякова, во время гибели «Саргасса». Даже сильнее, пожалуй. Только жар на этот раз до нас не докатился. Штурмовики со знакомым воем прошлись чуть в стороне, и стали удаляться.
Я не поверил ушам – так быстро? Всего один заход?
Около четверти часа мы боялись показать нос наружу, хотя все давно затихло. Потом Смагин заворочался, зашуршал спиной о стену и шепотом спросил что‑то у Янки. Янка шепотом ответила.
– Пошли, что ли, выглянем? – полувопросительно‑полуутвердительно предложила Юлька‑отчаянная и требовательно воззрилась на меня. – А, Рома?
– Пошли! – согласился я. Сидеть и ждать неизвестно чего действительно надоело.
Чистяков увязался за нами. Сопел он, как поросенок в ожидании обеда. Пещерка в этом месте была такой низкой, что приходилось ползти на четвереньках. Страшно неудобно, смею вас заверить. А вот сюда, когда бежали от чужаков, мы влетели словно на крыльях. Как раскаленный нож в масло вошли – не замечая неудобств и не запинаясь о стены и потолок. Надо же, что делает с людьми наступающая на пятки опасность!
Из пещеры мы выглянули, словно семейство испуганных сусликов из норы. Небо было чистым и по‑утреннему свежим, несмотря на остатки инверсионных следов. А в стороне риггельдовского бункера столбом вздымался белесый дым.
Когда мы приблизились, стало понятно, что на месте бункера, на месте смагинского «Экватора» и доброй части каньона зияет глубокая воронка с оплавленными краями. У Смагина снова затряслись руки, а глаза переполнились тоской, хотя еще минуту назад они полнились надеждой.
Но надежда оказалась всего лишь миражом.
– Добро пожаловать в компанию безлошадных, – процедила Юлька безжалостно. – Твой номер – третий…
Смагин сквозь зубы завыл. Но он быстро взял себя в руки. И у него вдруг снова изменилось выражение глаз. Такие стали глаза… знаете, как у людей, которые уже считают себя мертвыми. Надежда, тоска – все исчезло.
Люди с такими глазами теряют страх, утрачивают способность бояться. Они становятся расчетливыми, предусмотрительными и злыми. Я бы очень не хотел иметь людей с такими глазами среди своих врагов.
– Народ, – со странной смесью спокойствия и уныния изрек Чистяков. – А ведь нам труба. До ближайших заимок пилить и пилить. Не факт, что дойдем.
– А вездеход? – напомнил я.
– А что – вездеход? – удивился Чистяков. – Ты думаешь, он уцелел в этом жерле?
– Мы его в стороне оставили.
Вообще‑то я не слишком верил, что вездеход уцелел, но верить ужасно хотелось. Не может же нас совсем покинуть удача? К тому же, мы действительно оставили его метрах в ста от входа в бункер. Вдруг, его не зацепило?
От воронки все еще тянуло нестерпимым жаром, до того нагрелся известняк. Я ждал, что он почернеет, но он лишь приобрел грязно‑желтый оттенок и обильно дымил. Мы обошли воронку по периметру и за обожженным горбом наткнулись на усеянный серым пеплом склон. Это выгорел стланик, и на корню, и нарезанный нами. Совсем рядом с воронкой, безучастно накренясь, стоял наш вездеход – почерневший, но на вид вроде бы целый. Только борт помят и багажник распахнут. Ну, да, я его, кажется не захлопнул, когда чужака‑астронавта мертвого доставал. А потом уже не до захлопывания стало…
От вездехода тоже тянуло жаром, но нестерпимыми такие температуры уже не назовешь.
Костя сунулся в кабину, чихнул пару раз и вполголоса выругался – кажется, обжегся. Прикрывая ладонь рукавом, он кое‑как приподнял капот, вытянул шею и с опаской заглянул внутрь.
– Мля! – сказал он с досадой. – Батарея – все…
– А кормовая? – спросил я уныло.
Можно подумать, что на одной батарее мы выедем!
Чистяков сунулся в багажник.
– А кормовая жива! – сказал он изумленно. – Ни фига себе! Вот уж не ожидал…
– Богатая у тебя машина, – проворчал я и некоторое время подозрительно глядел на Чистякова. Но тот молчал.
– Но ведь привод от одной батареи не запустится? – уточнил я на всякий случай.
– Не запустится, – подтвердил Чистяков. – Даже если привод жив.
– Вопрос, – вздохнул я. – Где взять фронтальную батарею?
Вставила слово Юлька:
– У Риггельда! Юра ему заказывал.
– Риггельд! – оживилась Яна. – Надо ему позвонить!
– Точно! – Чистяков потрогал сквозь рукав сидение и снова зашипел. – Горячее, зараза!
Он сунулся в кабину, содрал с креплений рацию и опустил ее прямо на известняк. Черный витой шнур тянулся от рации к приборной панели. Костя ловко отколупнул ногтем крышку‑клавиатуру и щелкнул выключателем. Экранчик ожил, рация загрузилась, и мы все облегченно вздохнули. Возможно, изнурительный поход через карстовую равнину и не понадобится.
Но мы рано радовались. Гейт городской видеосвязи не отвечал. Просто не отвечал. Костя беспомощно поднял голову и взглянул на нас.
– Есть еще один гейт, – сказала Яна достаточно спокойно, чтобы ее выдержке можно было позавидовать. – На космодроме.
– Ну, да! – понимающе фыркнул Чистяков. – Конечно! А коды доступа? Гейт‑то служебный.
– Я знаю коды, – Яна являла собой воплощенное спокойствие. Даже не верилось, что вчера она теряла сознание.
Костя отвесил челюсть.
– Знаешь? Откуда?
– Откуда, – передразнила Яна, коротко взглянула на Смагина и потянулась к клавиатуре. – От Махмуда. Я же телеметристка. На станции наблюдения работаю… работала.
Но космодромный гейт тоже не ответил. Этого я и боялся – скорее всего, чужие обстреливали космодром. Вряд ли там что‑нибудь уцелело.
– Ладно, – не сдалась Яна. – Есть еще гейт в директорате…
Она ловко набирала команды, и спустя несколько секунд мы услышали стандартный зуммер‑приглашение. Вздох облегчения издали все пятеро. Эдаким шепчущим хором.
Но это всего полдела – выйти на городскую видеосвязь. Нужно еще дозвониться Риггельду. Янка настучала номер и мы стали терпеливо ждать ответа. Долго ждали. Почти минуту.
И Риггельд ответил. А мы дружно издали второй вздох облегчения. Второй за последние минуты – и какой по счету за сегодняшнее, богатое событиями утро?
– Привет, Курт! – поздоровалась Яна, глядя на экранчик. – Ты нас не увидишь, мы с машинной рации через гейт. – У нас целый ворох новостей. На тебе Савельева…
Курт с экранчика с интересом глядел, казалось, прямо на меня. И я начал:
– Ну, во‑первых, твоего бункера больше нету. Есть большая вонючая воронка размером с пару баскетбольных площадок. Это раз. А во‑вторых, смагинский «Экватор» тоже… того.
Я на всякий случай покосился на Юру, но за человека с такими глазами, как у него сейчас, можно было не опасаться. Даже упоминание о потерянном корабле не сломит его теперь.
– И на закуску самое веселое: мы тут застряли. Есть вездеход, но он полужареный и вдобавок фронтальная батарея у него сдохла. Еды – ни крошки. С водой проще, воду можно найти.
– Батарея есть у меня, – сказал Риггельд спокойно. – Вы же заказывали. В багажнике лежит.
– Если здесь будет твой багажник, – рассудительно заметил я, – то на хрена нам батарея?
– Тоже правильно, – оценил мой мрачный юмор Риггельд. – Ладно. Не паникуйте, я вас подберу. Если чужие не помешают.
– А что чужие? – сразу насторожился Костя.
– Шныряют над городом. Здоровые такие корабли, пятиугольные.
– Здесь такие же побывали… – вставил я. – Ты там поосторожнее.
– Не учи, – лицо Риггельда смягчилось. – Я старый контрабандист… В общем, идите потихоньку от бункера на северо‑восток, в сторону Новосаратова. Увидите чужих – прячьтесь, там есть где. Я найду вас в любом случае.
– Хорошо, – я кивнул. – Только ищи получше.
– Рома, – спросил напоследок Риггельд. – Как там Юлька? С ней все в порядке?
– А ты у нее сам спроси, – сказал я и уступил место перед рацией.
Не нужно быть особым знатоком человеческих душ, чтобы понять: Юльку этот вопрос очень обрадовал. И очень поддержал. Ей нужен был этот вопрос, и именно от Курта Риггельда.
Вот только меня это не очень радовало, если честно. Но… видно, так уж распорядилась судьба.
– Я в порядке, Курт. И я жду тебя. Будь осторожен, – попросила Юлька тихо.
– Вы тоже, – сказал Риггельд бесстрастно. – Bis bald, Liebes…
– Bis bald, Kurt…
И Риггельд отключился.
– Какая сцена! – вздохнул Чистяков. – Я прослезился.
– Да ну тебя, – отмахнулась Юлька и впервые за сегодня улыбнулась.
– Он завидует, – предположила Яна. – Завидуешь ведь, землерой?
– Завидую, – ничуть не смутился Чистяков. – Так всем и рассказывать буду: «…и прослезился.» Или нет, лучше так: «Я плакаль.»
– Ладно, – сказал я. – Потопали. Костя, что можно захватить из твоей развалины?
– Да ничего, – вздохнул Костя. – Рация без батареи – мертвый груз. А больше ничего тут и нету…
– Вообще это глупо, – подал вдруг голос Смагин. – Уходить отсюда. От вездехода, от связи. Зачем?
– Затем, – буркнул я. – Подальше от этой воронки. Пошли, пошли, время идет.
– Вы идите, – сказала Яна, беря Юльку под руку. – Мы вас сейчас догоним.
И мы пошли. Груженые только бластами, как любой взрослый волжанин, и роем разнообразных мыслей в довесок.
Жизнь продолжала преподносить нам сюрпризы – да и как без сюрпризов после такого крутого поворота в судьбе целой планеты? Лавина, вызванная нажатием безобидной с виду маленькой кнопки ширилась и набирала силу. Кто знает, какой она станет на пике мощности?
– Слушай, дядя Рома, – оторвал меня от раздумий Костя Чистяков. – Откуда ты, черт побери, все заранее знаешь? Как ты понял утром, что сейчас прилетят чужие?
Я протяжно вздохнул. Как? Действительно – как? И, пользуясь отсутствием девчонок, объяснил по‑простому:
– Есть у меня в жопе специальный барометр. Понятно? Кстати, утро еще не закончилось.
Чистяков только головой сокрушенно покачал.
По‑моему, у него барометра нет.
Нигде.

28. Курт Риггельд, старатель, Homo, планета Волга.

Едва Риггельд коснулся выключателя, видеофон послушно уснул.
«Ну и сенсоры! – подумал он мимоходом. – Мой домашний, помнится, силой приходилось долбить чтоб отключился… Растет „Техсервис“, растет.»
От мысли, сколько же может стоить позаимствованная модель видеофона, Риггельд воздержался. Все равно платить некому – где сейчас продавцы? Где пухлый и вечно краснорожий кассир, любитель булочек и крепкого кофе?
Старенький, еще дедовский «Даймлер» мягко встал на подушку.
«Да. Теперь, вот, бункер расковыряли… А я его так любовно отделывал…»
«Наверное, теперь я должен испытывать к чужакам еще более теплые чувства!»
Привычка мыслить своеобразным диалогом сложилась у Курта Риггельда еще в детстве.
Он потихоньку выехал из гаража, внимательно осмотрел небо, и свернул на Кленовую Аллею. Теперь он был скрыт от любопытных взглядов сверху пышными кронами.
«Интересно, что нужно чужим? Что они недоделали тут, на Волге? Отчего не убрались окончательно и бесповоротно?»
Воображаемый собеседник не нашелся что ответить, и Риггельд философски хмыкнул в его адрес. По пути от заимки на Завгаре до материкового побережья чужие ему, видимо, не встретились. Собственно, большую часть ночи Риггельд проспал на заднем сиденьи, доверившись автопилоту и не раз испытанному штурману. Но в окрестностях города он натыкался на следы пребывания чужих постоянно, а потом и первую пару пятиугольных штурмовиков углядел. Хорошо, успел лечь на пузо, погасить фары и притвориться, будто его тут нет. Штурмовики сели на космодроме; минут двадцать чужие занимались своими загадочными делами, а потом подняли корабли и круто ушли в зенит. С выключенным освещением и в экономном режиме Риггельд наведался к космодрому и фактории – и нашел их такими же безлюдными, как и Новосаратов. И рассвет ничего не изменил, ни на космодроме, ни в городе. Люди просто исчезли.
Идиоту ясно, что тут не обошлось без чужих.
На первый взгляд цепочка последних событий выглядела маловразумительно. Появление огромного корабля – появление флотов чужих – неудачная попытка высадки – удачная попытка высадки – пленение всех людей Волги. Зачем чужим столько народу? И куда народ упрятали? В тот огромный корабль, что повис над заимкой Савельева? Чужим нужны рабы?
Нет, как то все криво и неубедительно получалось. Не мог Риггельд согласиться с подобной трактовкой событий.
«Что ж… – подумал он. – Подождем. Будущее все объяснит.»
«Или не объяснит.»
Аллея кончилась; Риггельд притормозил, прежде чем выехать на голый, ничем не прикрытый сверху перекресток. Посреди дасфальтового креста бесформенными черными грудами возвышались остатки трех шагающих танков, а к тротуару косо приткнулась поврежденная полицейская платформа. Пульсатор на изогнутой турели безысходно целился стволом в небо. На дасфальте чернела россыпь округлых темных пятнышек – явных следов стрельбы из ручных бластов. Чуть дальше, рядом с разбитой витриной супермаркета валялись пустые ящики из‑под спиртного и груды бутылок, среди которых хватало и нераспечатанных. В глубине дворика, рядом с детской песочницей раскорячился на армированной треноге громоздкий архаичный сактомет. Древняя, но достаточно убойная штуковина, Риггельд пару раз имел дело с такими.
Наверное, тут недавно кипел бой. И скорее всего, во время первой атаки, когда чужим надавали по сусалам и вынудили убраться с поверхности. Потом защитники, понятно, на радостях разгромили супермаркет, надрались, как свиньи, и вторую атаку, более грамотную, уже не смогли отразить.
«Даймлер» одним броском миновал перекресток. Вокруг было тихо, непривычно тихо для утреннего Новосаратова, и казалось, будто грядет что‑то зловещее, что‑то ужасное и непоправимое.
Хотя, непоправимое, скорее всего, уже случилось.
Когда Риггельд подъезжал к юго‑западной окраине, знакомый гул в небе заставил его обездвижить вездеход. «Даймлер» покорно погасил гравипривод и лег металлическим пузом на дасфальт. Гул стал отчетливее, и, вроде бы, звучал теперь ближе.
Риггельд приник к окну, расплющив нос о прозрачный спектролит. Выйти он побоялся.
Ждать пришлось с минуту; потом из‑за крыш домов чуть впереди «Даймлера» вырвался неправильный пятиугольник, штурмовик чужих, невероятно красивый вблизи и поражающий взгляд явным совершенством каждой линии, каждого обвода.
Риггельд даже дышать перестал.
Штурмовик застыл над улицей, повис, как стрекоза над древесным листом. Риггельду показалось даже, что он различает слабое дрожание воздуха над инопланетным кораблем, словно там и впрямь трепещут невесомые полупрозрачные крылышки.
Рука сама потянула из кобуры бласт и сняла предохранитель.
«Не нужно было соваться в город,» – подумал Риггельд запоздало.
«А куда бы ты делся?»
Действительно – куда? Риггельд рассчитывал ненадолго заскочить в Новосаратов, выяснить что к чему и рвать к Ворчливым Ключам, в бункер. Но что он мог выяснить тут, в Новосаратове?
Теперь Риггельд склонялся к мысли, что мысль посетить город изначально была глупой. Если он хотел спрятаться от сограждан‑волжан, незачем было здесь светиться. Если хотел избежать встречи с чужими, которые если и будут где‑нибудь ошиваться, так в первую очередь в окрестностях Новосаратова, то сюда нечего было приезжать тем более.
Корабль чужих величаво качнулся, развернулся на месте, и уплыл куда‑то на север. Вдоль окраины.
«Как же я из города выберусь? – с тоской подумал Риггельд. – Они явно пасут границу…»
Он выждал минут пятнадцать – гул вражеского штурмовика давно затих вдали. Потом осторожно активировал привод. «Даймлер» оторвал пузо от земли.
Бочком, бочком, прижимаясь к коробкам зданий и избегая открытых участков, Риггельд пробрался к самой границе. Последний дворик перед голой степью. Единственное, что напоминало о человеке в этой степи – это маячившие на горизонте ажурные вышки микропогодных установок, да еще дасфальтовая лента дороги, делящая степь на две половины.
Риггельда тоже рассекло на две половинки – одну подмывало утопить до отказа форсаж и рвануться в эту степь, как в море со скалы. Начихав на чужих вместе с их кораблями. Довериться скорости, и верить, что кривая, как обычно, вывезет.
Другая половинка советовала не спешить, и сперва осмотреться.
Первый порыв, безусловно, принадлежал русской части его души. Вплоть до выражения «вывози, кривая». Все таки, Волга – планета русских, и частичка пресловутой непознаваемой русской души живет в каждом волжанине, будь он даже американером, португалом или немцем, как Риггельд.
От второй же половинки настолько разило немецкой дотошностью и педантичностью, что сомневаться в ее происхождении было попросту глупо. Все‑таки, много в Риггельде осталось и чисто немецкого. Рома Савельев точно уже гнал бы вездеход прочь от города, понадеявшись на свой национальный «авось».
А Риггельд не стал. Он вышел из «Даймлера» с бластом в руке и запасной батареей в кармане и нырнул в вестибюль крайнего дома. За которым начиналась степь.
Лифт работал; Риггельд вознесся на верхний этаж и остановился перед запертой дверью на крышу.
Запертой она была только для людей без бласта в руке. Два импульса, и расплавленный пластик около замка оплывает, размягчается, и остается лишь присовокупить удар увесистого старательского ботинка.
Что Риггельд и не замедлил сделать.
Хлипкая лесенка из давно проржавевших скоб уходила вверх, в узкую квадратную шахту. Риггельд осторожно подергал за нижнюю скобу, решительно сунул бласт в кобуру и подтянулся.
Дверца на плоскую крышу дома болталась на единственной петле, тоже ржавой. Риггельд удивился – давно он не видел металлических петель. Везде в ходу пластик. Сколько же лет этому дому? Неужели еще первопоселенцев работа? Странно, с краю обычно новые дома стоят.
Он вышел на крышу; ветер азартно набросился на и без того беспорядочную шевелюру. Теперь слева виднелась степь – далеко‑далеко, а справа – город. Дома, обильно разбавленные зеленью самых высоких деревьев. Дасфальтовая ленточка убегала к центру. Риггельд когда‑то бывал здесь, знал приличную баню на соседней улице, маленький магазинчик оружия, откуда происходил его бласт.
С крыши двадцатичетырехэтажного дома многое было видно. Но чужих штурмовиков Риггельд не углядел, чему не замедлил сдержанно порадоваться. Он созерцал окрестности минут двадцать, не меньше, и ничто не потревожило первозданной, совершенно неестественной для города тишины.
И Риггельд успокоился. Чужие явно убрались. Пора было убираться и ему.
Обратный путь с крыши в квадратную шахту он успел только начать. Отстранил жалобно скрипнувшую единственной ржавой петлей дверцу, и поставил ногу в старательском ботинке на верхнюю скобу‑ступень.
В тот же миг где‑то неподалеку сухо вжикнул бласт. Ручной, судя по звуку. Раз, другой, третий, и потом, словно по волшебству, над соседним кварталом возник вражеский штурмовик. Всплыл, словно воздушный шарик. Всплыл, и хищно завертелся на месте. Потом метнулся в сторону и сбросил с высоты добрых семидесяти метров прозрачную стайку десантников. Их мягко опустило на поверхность.
Все это Риггельд наблюдал распластавшись на краю крыши, под защитой насадки над вентиляционной шахтой.
Десантники внизу отработанно разделились на две группы и рванули в соседний двор. Риггельд сразу потерял их из виду. Штурмовик повисел над улицей еще с минуту, а потом затянул донные люки и потрясающе быстро отвалил километров на пять севернее. Теперь он выглядел как небольшая черточка на фоне утренней голубизны.
В соседнем дворе кто‑то протяжно и зло закричал, бласт палил не переставая, а потом резко умолк. Риггельд вздохнул, и пополз к шахте. На этот раз он спускался цепляясь за скобы только одной рукой – во второй он сжимал снятый с предохранителя бласт.
Лифт он на всякий случай проигнорировал – спустился по пыльной пешеходной лесенке, бесшумно прыгая через две ступеньки.
Прежде чем выйти из вестибюля, Риггельд долго осматривался, благо окна были здоровенные, чуть не во всю стену.
Его вездеход стоял совсем недалеко, метрах в двадцати. Под раскидистым деревом – кажется, платаном. Риггельд не особо разбирался в деревьях.
Вереница чужих показалась спустя минуты три. Они шли вдоль дома, где прятался Риггельд, и гнали перед собой понурого человека со скрученными за спиной руками. Чужих осталось только десять, а шестерых мертвых (или раненых) несли на спинах уцелевшие. Этот неизвестный Риггельду парень дорого продал свою свободу.
Они вышли на середину улицы, и вскоре над процессией завис штурмовик. Риггельд видел, как отворились сегментные люки, и над дорогой задрожал воздух, заплясала призрачная зыбь, словно под вставшим на гравиподушку вездеходом. Чужих стало одного за другим засасывать в восходящий поток и поднимать к штурмовику. Пленника, понятно, тоже не забыли. На все это ушло минуты две. Риггельд мрачно продолжал наблюдать. Люки затянулись; штурмовик дрогнул, и двинулся вдоль улицы, держась на прежней высоте. Но он успел удалиться всего на сотню‑другую метров.
А потом дрогнул сильнее, гораздо сильнее, ярчайшая точка на мгновение вспыхнула у него под днищем, затмив солнце, а потом тридцатиметровый плоский корабль вдруг за какое‑то мгновение окутался густым дымным облаком и развалился на десятки кусков. Куски эти разлетелись в стороны, оставляя после себя длинные дымные хвосты – ни дать, ни взять, словно осколки распавшегося в атмосфере метеорита. А следом накатила тугая взрывная волна, накатила, нахлынула, толкнулась в стекла вестибюля, заставила вздрогнуть пол под ногами.
Позабыв об осторожности, Риггельд выскочил наружу и бросился к улице, но уже на втором шаге сердце его неприятно екнуло, а рука, так и не расстававшаяся все это время с бластом, стала сама собой подниматься.
Рядом с его «Даймлером» стоял запоздавший чужой и таращился в сторону недавнего взрыва. На звук шагов Риггельда он стал оборачиваться.
Рефлекторно, даже не успев толком испугаться, Риггельд всадил импульс чужому прямо в ухо. Точнее, в то место, где у человека на голове располагалось бы ухо. У чужого на этом месте было только полуприкрытое клапаном отверстие, без малейших следов раковины. Длинная шея инопланетянина ослабла, и безвольно повисла, а в следующий миг не выдержали ноги, и он шлепнулся на дасфальт у самого вездехода, а оружие его негромко и неметаллически лязгнуло от удара о твердь.
Риггельд выстрелил еще раз, в затылок, и поспешил убраться с открытого места. Он скользнул к платану и прижался спиной к стволу. Старое дерево, казалось, придавало сил. Риггельд вжимался лопатками в полуоблезший ствол, по виску стекала крупная горячечная капля. Бласт он взял двумя руками, так вернее.
Чутье не подвело его – еще один чужой пулей вылетел из‑за угла, но почти сразу остановился, будто споткнулся. Понятно, увидел мертвого сородича.
Этого Риггельд тоже застрелил с первого выстрела и прыжком переместился к вездеходу. Теперь он присел на корточки и спиной прижался к дверце. Докучная капля с виска сорвалась когда он прыгал, но не замедлила сгуститься и потечь вторая.
«Нервы, чтоб им, – подумал Риггельд зло. – Старею.»
Третий чужак не спешил показываться из‑за угла – Риггельд чувствовал его, слышал негромкие шаги, и даже, вроде бы, удары сердца как‑то чувствовал. Частые‑частые, словно барабанная дробь. У человека никогда сердце так не колотится.
Наконец чужой начал осторожно красться – Риггельд откуда‑то знал, что крадется он в щели между стеной‑окном вестибюля и жидкой порослью молодых акаций у окна. Поросль была действительно жидкой, потому что несколько минут назад не мешала Риггельду наблюдать за улицей из вестибюля.
Он бесшумно оторвал спину от вездехода, бесшумно развернулся и чуть‑чуть привстал, так, чтобы взглянуть в сторону чужака сквозь салон «Даймлера». Даже через два стекла Риггельд чужака сразу заметил. Тот, странно полуприсев – суставы на ногах у него гнулись не вперед, а назад, как у птиц – и дугой согнув шею, семенил ко входу в вестибюль.
Риггельд еще привстал, навалился грудью на крышу вездехода и скосил чужака длинной очередью, а потом рванул дверцу, плюхнулся в водительское кресло и активировал привод.
Истекали долгие секунды; двор вблизи оставался пустынным, но Риггельду казалось, что десятки глаз сейчас обращены к его «Даймлеру» и десятки стволов глядят на вездеход сумрачным взглядом смерти.
Наконец привод ожил; Риггельд лихо развернулся на месте и направил машину вглубь двора. Нырнул в арку, потом в другую, и оказался на соседней улице. Вдали угрожающе гудело – к месту стычки наверняка спешил очередной штурмовик. Спешил отследить одинокий движущийся вездеход и втянуть его в свое ненасытное брюхо. Или сначала выкурить из кабины водителя, и его уже втянуть.
Но только Риггельд знал, куда мчался. Рядом с памятной баней, помнится, помещалась автостоянка, всегда забитая вездеходами.
Так и есть. Автостоянка. Забитая. И не найдешь куда втиснуться.
Риггельд дал максимальную мощность, перемахнул через невысокую символическую оградку и юркнул в первую же подвернувшуюся щель. «Даймлер», сдавленно ухнув, коснулся дасфальта, а за миг до этого Риггельд отключил привод. И стек по сидению на пол, чувствуя как в спину упираются ребристые педали.
Гул штурмовика нарастал. Наверное, Риггельд был бы счастлив ненадолго обратиться в муравья.
Штурмовик завис над площадью, выискивая одинокого беглеца. Если у чужих есть биодатчики, или приборы, которые в состоянии отличить холодные вездеходы от недавно работавших – прятаться нет смысла. Но Риггельд прятался. Он прятался бы даже в том случае, если бы точно знал, что у чужих нужные приборы есть.
В душе разрасталась досада и злость – влип он неимоверно глупо. Выскочил из здания, не глянул… Словно желторотый пацан.
А самое неприятное, что Риггельд подводил сейчас не только себя. Если чужие возьмут его – Савельев, Смагин с Янкой и Чистяков не дождутся помощи.
И еще не дождется она – Юля Юргенсон. Последнее время Риггельд думал о ней все чаще. И даже не знал что страшнее – подвести старого друга, или обмануть надежды этой отчаянной девушки, отчаянной во всем – от рискованных полетов на «бумеранге» до бесповоротной настойчивости, с которой она пыталась завоевать его, Курта Риггельда, внимание.
Редкая цепочка солдат‑цоофт пересекла улицу. Риггельд их не видел и не знал, что эта раса именует себя «цоофт». Для Риггельда они были просто чужими. Врагами, который вторглись в его дом.
И Курт Риггельд, старатель, покрепче сжал бласт, в надежде если не спастись, то хотя бы подороже продать свою свободу.
А еще он очень жалел, что не прихватил с собой чего‑нибудь мощного и взрывчатого – вдруг удалось бы подарить безмятежному небу Волги еще одну огненную вспышку, которая пожрет вражеский штурмовик?

29. Михаил Зислис, военнопленный, Homo, крейсер Ушедших.

После завтрака, на удивление вкусного и сытного, чужие дали отдохнуть всего минут пятнадцать. Едва последние роботы, похожие на столы с колесиками, увезли прочь грязную посуду и облизали насухо столы, явилась команда свайгов в компании других роботов – не то боевых, не то охранных. Эти походили на летающие шары размером с футбольный мяч. С дырочками по всей поверхности. Что именно могло вырваться из этих дырочек – Зислис не знал, а спрашивать у Суваева поленился. Наверняка что‑нибудь смертоносное. Или оглушающее. Вероятнее – оглушающее, ведь зачем‑то же понадобилось чужим такое количество живых людей? Но роботы, несомненно, могли при необходимости и убить.
Зислис изо всех сил надеялся, что такая возможность им не предоставится.
Чужие разбивали людей на группки по десять‑пятнадцать человек и куда‑то уводили. Зислис, Веригин, Суваев, Хаецкие, Мустяца, Прокудин, Фломастер, Ханька, Яковец и рядовой‑служака попали в одну группу. Кроме того в нее же угодил Бэкхем и пожилая супружеская пара, оба перепуганные донельзя. Остальные держались отменно – для пленников.
– Сследовать зза! – отрывисто скомандовал свайг‑руководитель, и Фломастер первым вышел из камеры.
Вел их свайг в голубом комбинезоне; парализатор он держал как‑то неубедительно. Или неумело. Зислису показалось, что это не то научник, не то техник, и вообще существо невоенное и подневольное. Охраняли группу шесть роботов, бесшумно скользящие вдоль стен.
Сначала их привели в небольшой, уставленный продолговатыми шкафами зал. В дальней части зала помещался просторный пульт с несколькими большими экранами. Зислису показалось странным, что перед пультом не было ни одного кресла. Экраны слепо глядели на пришедших. Перед пультом и экранами копошилось несколько свайгов в таких же голубых комбинезонах; едва группа людей вошла в зал, они перестали копошиться и уставились на пришедших, изредка перебрасываясь свистящими фразами. Перевода не воспоследовало, стало быть людей их диалог не касался.
– Ссадитьсся!
Угол, где им велели сесть, был пуст. То есть, совершенно пуст. Ханька первым, с достаточно беспечным видом, уселся на пол и привалился спиной к стене. Остальные последовали его примеру – пожилая чета уселась последней, с кряхтением и тихим оханьем. Роботы гирляндой повисли в воздухе, символизируя условную границу, которую людям пересекать не рекомендовалось – чужие умели быть красноречивыми при минимуме слов.
Не переставая обмениваться репликами, свайги разделились. Двое остались у пульта, остальные распахнули один из шкафов. Зислис присмотрелся, и углядел внутри нечто вроде вакуумного скафандра, однажды виденного у Ромки Савельева на корабле. Кажется, в таких костюмчиках можно было выходить в открытый космос для мелкого ремонта и непродолжительных работ. Больше в шкафе ничего и не было.
Минут пять свайги возились и переговаривались, потом жестом подняли Стивена Бэкхема и подозвали к шкафу. Тот, угрюмо ссутулившись, подошел. Жестами же объяснили, что ему предстоит залезть в этот самый скафандр. Один из свайгов пошуршал чем‑то внутри шкафа и в скафандре спереди образовалась щель. Зислис прищурился.
– Черт возьми! – вырвалось у дальнозоркого Прокудина.
Изнутри это выглядело совсем не как скафандр. Скорее, как вскрытая свиная туша. Красноватое желе, прожилки какие‑то, сочащаяся органической слизью плоть, а не одежда. И – что удивительно – при всей кажущейся неприглядности эти потроха не вызывали отвращения даже у брезгливых людей. Таких, как Хаецкие. Мысль примерить эту живую одежку не внушала ничего неприятного, не ужасала, а наоборот – казалось, что должно открыться нечто новое и захватывающее.
И еще казалось, что мозга кто‑то исподволь коснулся, прощупал, и этот кто‑то был огромным могучим и, слава богу, доброжелательным.
– Е‑мое! – покачал головой Суваев и доверительно прошептал Зислису: – А не биоскафандр ли это? Сдается мне – именно он.
Бэкхем полез в этот диковинный скафандр, отчего экраны за пультом немедленно ожили, замерцали ровными строчками, а потом высветили красную надпись и благополучно погасли.
– Биоскафандр? – переспросил Зислис.
– Ага. Эдакая псевдоживая надстройка над организмом. Я читал кое‑что в этой области, но моя база утверждала, что чужие так и не научились делать подобные вещи. Точнее, не делать, а выращивать.
– Значит, научились, – вздохнул Веригин.
– Или учатся, – хмуро поправил Фломастер. – Прямо сейчас. На живцах.
Тем временем Бэкхема извлекли из шкафа и заставили раздеться. Донага. Зислис заметил, что единственная в группе женщина растерянно отвернулась. Это не ускользнуло от внимания свайгов. Один подошел ближе.
– Вопрос? Снимать одежду в присутствие другой человек противоречить этике? Правда?
«А падежи выучить им лениво, что ли?» – подумал Зислис мимоходом.
– Правда, – ответил за всех Суваев. – А если точнее, в присутствие людей противоположного пола.
Некоторое время чужой совещался с кем‑то находящимся за пределами зала. Пара свайгов, что торчала у открытого шкафа, обменялась одной единственной фразой, причем Зислис голову отдал бы на отсечение, что значило это нечто вроде: «надо же, дикари дикарями, а этика какая‑никакая присутствует.»
Потом женщину подняли и увели прочь. Муж ее попробовал вежливо попротестовать, но к нему выразительно подплыл один из шаров роботов и вынудил вновь усесться. Такой шарик убедил бы и Геракла, не то что подобного старичка.
Тем временем Бэкхем залез в скафандр вторично. На этот раз – голышом. Снова вспыхнули экраны, а скафандр плотно сомкнул створки, поглотил человека, словно чья‑то ненасытная пасть.
Свайги закрыли шкаф. И ушли к экранам. Минут десять они колдовали над пультом, потом вызвали Суваева. Тот под присмотром робота приблизился к пульту, поглядел на экраны и что‑то негромко стал свайгам объяснять. Свайги таращились на него, изредка шевеля кончиками гребней и переглядываясь.
Потом Суваев вернулся, а двое свайгов поспешили к шкафу.
– Чтоб я сдох! – шепотом сообщил Суваев. – Данные на экраны выводятся на русском и английском!
– Какие данные? – так же тихо спросил Зислис.
– Рабочее место номер такой‑то. Недостаточный индекс доступа. Опознанный индекс – семь, необходимый индекс – пятнадцать. Оператор превысил полномочия, что‑то в этом роде.
– Недостаточный индекс? Я всегда знал, что наш начальник смены – осел, – хмыкнул Веригин. Бэкхема тем временем извлекали из шкафа. Под косыми взглядами американер торопливо одевался.
А потом к нему подошел свайг с продолговатой, похожей на портсигар штуковиной в руках и схватил за запястье. Коснулся портсигаром тыльной стороны ладони и жестом приказал вернуться к стене.
Бэкхем боязливо поглядел на собственную руку, словно там отрос, например, густой светящийся мех.
Но там оказалась всего лишь цифра. Семерка. Маленькая отчетливая семерка, а перед ней – незамысловатый, похожий на вытянутый треугольник знак. Вероятно, семерка же, но в начертании свайгов.
Следующим подняли оробевшего старичка, супруга дамы, которую недавно удалили. У этого индекс оказался еще ниже – двойка. Свайги с понятной даже людям досадой извлекли его из шкафа, проштамповали, и, недолго думая, поманили Суваева. К экранам на этот раз никого из людей звать не стали, но видно было, что теперь индекса хватило, потому что помимо светящихся строк на экране материализовалась какая‑то сложная схема, и там что‑то все время меняло цвет, что‑то двигалось, что‑то происходило.
Свайги оживились; беспрерывно совещались между собой и с кем‑то посторонним, а потом торопливо стали готовить еще два шкафа. На этот раз внутрь лезть предстояло Мустяце и Зислису.
Было немного страшно – вблизи внутренность биоскафандра выглядела еще более похожей на выпотрошенную тушу, но отвращения Зислис по‑прежнему не ощущал. А казалось – должен был.
Он сбросил одежду и погрузил в «штанины» сначала одну ногу, потом другую. Прикосновения он почти не ощутил – скафандр был ни холодным, ни теплым. Температура его явно равнялась температуре человеческого тела. Тридцать шесть и шесть по Цельсию.
А потом светлая щель сомкнулась, заросла, стало темно, и в кожу словно впились тысячи маленьких живых иголочек. И это было совсем не больно. На мгновение показалось, что накатывает нестерпимая жара, но это чувство сразу же прошло, а потом стало светло. Сразу.
И все понятно. Тоже сразу. Понятно, что Зислис сейчас был в состоянии совершить.
В данный момент он являлся частью сложнейшего механизма, который одним словом можно было охарактеризовать, как «суперкондиционер». Глобальная микроклиматическая установка корабля, заведующая попутно водоснабжением, канализацией, переработкой органических отходов. Зислис вклинился в управление ею; не всей установкой в целом, а субмодулем, ответственным за один из тысяч секторов. Таким модулем мог при необходимости управлять и один человек, но штатно полагалось три. Сейчас Зислис прекрасно чувствовал Суваева и Мустяцу и мог с ними легко переговорить. Пообщаться. Собственно, то, чем они сейчас занимались, наиболее точно можно было отразить фразой «скучать на дежурстве». Система работала, как часики, Зислис это прекрасно видел, он разбирался во всех процессах, знал назначение каждого узла, каждой машины и каждого биопсихомодуля. Он знал, что подобных модулей на корабле сейчас запущено очень много – больше трех тысяч, и что число это постоянно меняется; но задачи и устройство иных субмодулей представлял только в самых общих чертах. Он знал, что система совсем недавно – несколько часов – как снята с длительной консервации, и что свайги пытались научиться ею управлять. Безуспешно пытались. Он перестал быть просто Михаилом Зислисом, человеком с захолустной планеты. Теперь он был частью корабля и частью экипажа.
– Твою мать! – восхищенно сказал Суваев. – Вот это техника!
Мустяца только впечатленно вздохнул.
Неизвестно, что он там сделал на самом деле, у себя в скафандре. Но Зислис понял, что Мустяца именно вздохнул бы, разговаривай они сейчас без посредства чудо‑техники древнего корабля.
– Вот зачем чужим нужны живые люди, – наконец‑то понял Зислис.
Он прекрасно знал, что биопсихомодули жестко настроены на нервную систему одного вида, и что перенастроить их под другой вид живых существ невозможно в принципе.
– Они что, хотят заставить этот корабль работать? Используя нас? – спросил Мустяца. – Но мы же легко можем водить их за нос!
И он стал забавляться: отсек поток рабочей статистики, а на экран пульта вывел обидную надпись: «Чужие – дурни».
Суваев засмеялся.
И сразу пришел мрак. Их отрезало от системы, иголочки вновь впились в кожу, а потом скафандр раскрылся, и Зислис опять стал просто Зислисом. Просто пленным человеком. Он больше не понимал – как именно работают климатические и санитарные установки. Помнил только – что понимал совсем недавно.
– Ччувсство юмора, – сказала коробочка на груди у свайга перед шкафом, – показзатель интеллекта. Однако, мы можжем и наказзание.
– Наказать, – проворчал из соседнего шкафа Суваев.
– Можжем и наказзать, – поправился переводчик. Он обучался правильному построению фраз поразительно быстро.
– Посстарайтессь впредь обходитьсся безз подобные выходки.
Зислис тем временем выбрался из биоскафандра. Тело дышало свежестью, словно после бани. Ни следа слизи – только чистая розовая кожа.
Свайг сразу поймал Зислиса за руку и проштамповал. Вероятно – зафиксировал пресловутый индекс. Зислис взглянул, не удержался – два непонятных знака и два понятных.
А индекс его равнялся двадцати трем. Втрое выше, чем у бывшего начальника Стивена Бэкхема.
«А ведь Веригин, пожалуй, прав, – подумал Зислис после недолгих размышлений. – Осел, он и на Офелии осел. И как правило – на руководящей должности.»
Зислис оделся и под бдительным надзором робота прошел к стене.
– Сколько? – требовательно спросил его Суваев.
– Двадцать три, – Зислис показал руку.
– И у меня, – ухмыльнулся Суваев.
– А у меня – двадцать, – сообщил Мустяца.
– Интересно, какой у них верхний порог? Какой индекс у капитана этой громадины?
Зислис перехватил недовольный взгляд Бэкхема, и подумал, что вскоре это выяснится. Уверенно так подумал, совершенно без сомнений.
Спустя пару часов определились индексы всей группы. Хаецкие – тоже по двадцать три. Веригин – двадцать два. Прокудин и Фломастер – по двадцати одному. Ханька и Яковец – по двадцать, как и Мустяца. И, наконец, безымянный служака‑рядовой – девять.
«Все равно, выше, чем у Бэкхема, – ухмыльнулся про себя Зислис. – Что бы это значило?»
В это же утро пленников разделили. По индексам. Всех, чей индекс превышал шестнадцать, а таковых набралось под сотню, поместили в двухместных каютах.
Что произошло с остальными – Зислис пока не знал.
А потом сервис‑роботы привезли обед. Ему и Веригину.

30. Шшадд Оуи, адмирал, Svaigh, линейный крейсер сат‑клана.

Скопление Пста на экранах теперь выглядело совсем по‑другому, а все из‑за нетленных. Развалившийся кинжальный веер породил семь новых светящихся точек – семь неизвестных звезд. Даже не звезд – крохотных туманностей. Конечно, любой на крейсере знал, что это вовсе не звезды и не туманности, а корабли нетленных. Или даже не корабли, а сами нетленные – к чему разумному излучению отгораживаться от космоса? Космос – их дом, дом в большей степени, чем для свайгов или даже Роя. Для органических форм жизни настоящим домом могут быть только планеты, да и то далеко не всякие.
Шшадд вспомнил, что нетленные воевали в основном в открытом космосе. И никогда не высаживали десантов на планеты союза. Лихие наскоки с орбиты, силовая бомбардировка – этого было предостаточно, как и столкновений в межпланетной пустоте. Но десантов – ни одного за восьмерки и восьмерки циклов. Адмирал читал хроники – не слишком древние, правда. И, сопоставив их со своим богатейшим опытом, пришел к естественному выводу: методы ведения войны с тех времен остались неизменными. Менялось только оружие, и еще менялись корабли, правда не слишком заметно.
Если нетленные – действительно энергеты, такая стратегия все объясняет. Даже то, что союз до сих пор не обнаружил ни одной из планет, на которой базировались бы силы нетленных.
Теперь понятно, почему не обнаружил – таких планет просто не существует. Нетленным не нужны планеты. Совсем не нужны.
Но, Мать‑глубина, из‑за чего тогда союз с ними воюет? Им же и делить‑то во вселенной нечего! Их сферы жизненных интересов практически не пересекаются!
Раньше адмирал никогда ни о чем подобном не задумывался. А вот Наз Тео, высокопоставленный родственничек, хоть и моложе гораздо, задумывался, и не раз. Может быть именно поэтому Наз теперь заседает на Галерее, а адмирал Шшадд до сих пор всего лишь водит в бой линейный крейсер?
Крейсер сат‑клана в составе оборонительной воронки клина дрейфовал между планетой людей и местным солнцем. Два проекционных ствола рождали призрачный объем далеких собеседников прямо в адмиральской рубке; один ствол тянулся на Галерею Свайге, другой – во флагманскую рубку. К премьер‑адмиралу Ххариз Ба‑Садж, старому вояке клана Сат.
«Глубина бы их пожрала, этих нетленных! – сердито подумал Шшадд Оуи и ненадолго встопорщил гребень. – Зачем они примчались в это забытое цивилизацией захолустье? Наскакивали бы себе на полярные сектора, там все равно ничего особо ценного нет. Месторождения дикие, малоразработанные. И населения – восемь, еще восемь, и обчелся…»
Умом адмирал, конечно, понимал, что именно привело нетленных к этому мирку. Та же причина, что и силы союза. Но досада от этого не становилась меньше. Он уже начал подумывать, после намеков Ххариз, что Галерея наконец‑то оценила его, Шшадд Оуи заслуги. Решила наконец‑то престарелого адмирала произвести в престарелые премьер‑адмиралы. Все‑таки, командовать клином – это не одно и то же, что командовать крейсером. Ххариз явно тянут на Галерею, и если кого и пересаживать вместо него на флагман, так именно Шшадд Оуи. Того самого свайга, который обнаружил корабль Ушедших.
И тут – бац! – примчались нетленные. Да еще такими силами, что опыт прошедшего не одну кампанию командира не оставил сомнений: клин погибнет, если ввяжется в драку. И клин, и немногочисленные силы союзников. Помощь из метрополий, конечно же, вскоре подоспеет, но чем будет к тому моменту адмирал вместе со своим кораблем? Облачком плазмы? Потоком нейтрино? М‑да. И ведь не удерешь, как назло. Все разгонные – перекрыты. Или бой, или…
Пришли бы нетленные попозже, когда инженеры действительно раскусили бы секрет боевых систем крейсера Ушедших. Тогда Ххариз неминуемо отправился бы блистать на Галерею, а клин поручили бы проверенному вакуумом и глубинами адмиралу Оуи…
«Мечты, мечты… – Шшадд печально шевельнул кончиком гребня и покосился на экраны. – Даже в таком почтенном возрасте ты не разучился мечтать, Шшадд Оуи…»
В следующий момент глаза его вновь обратились к экранам. Одна из туманностей – скоплений нетленных, выстрелила в сторону клина одинокую звездочку. Звездочка приближалась, и это было заметно без всяких приборов.
– Ххариз! – рявкнул адмирал так, что проекционный ствол озадаченно мигнул.
В тот же миг крейсер взорвался сигналом общей тревоги. А Шшадд Оуи, впервые в жизни вплотную подошедший к мысли, что давняя война глупа и необъяснима, теперь был занят совсем другим. И мысль так и не родилась.
– Вижу! – зло отозвался флагман и Шшадд подумал, что кому‑то из сканировщиков сегодня сильно не поздоровится.
Перед строем‑воронкой сгустился белесый туман – энергетический щит. Впрочем, он был виден только на экранах, как фоновое свечение. В вакууме светиться нечему. Но свайги находились отнюдь не в вакууме, а перед экранами, и исполинский конус силового поля явился их взорам во всем великолепии.
К воронке направлялся всего один нетленный. Всего один – Шшадд сначала решил, что это парламентер, вестник. Но нетленные молчали, а единственная звездочка, постепенно превращаясь в черточку, не меняла скорости. Эксперт‑подклан просчитал траекторию и пунктиром вывел ее на экраны – нетленный направлялся не к воронке свайгов, не к перекрестной сети, сплетенной из кораблей азанни, не к матовым сферам Роя – он направлялся к крейсеру Ушедших. Прямиком.
– Галерея, будут ли рекомендации? – спокойно осведомился премьер‑адмирал Ххариз Ба‑Садж.
«Какие еще рекомендации? – подумал Шшадд Оуи. – Обратить его в ничто…»
И сам же себя прервал. Вот из‑за таких мыслей, наверное, он и сидит до старости лет в адмиралах линейного крейсера.
Галерея бурно обсуждала ситуацию с союзниками, и делала это быстро. К счастью.
– Одиночку взяли на себя а'йеши, – наконец распорядились с Галереи. – Ничего не предпринимать!
Шшадд Оуи невольно вздохнул. С облегчением. Почему‑то страшно не хотелось начинать общую свалку.
Ожил открытый канал; к нетленным обратился Рой:
«Отзовите одиночку. Он будет уничтожен силами союза; отсчет до семи, потом залп.
Один. Два. Три. Четыре. Пять…»
Нетленный не изменил ни скорости, ни направления, стремясь проскочить между крайними кораблями а'йешей к громадине Ушедших.
«Шесть.»
Шшадд Оуи нервно шевельнул гребнем и задышал вдвое чаще.
«Семь.»
Пространство перед нетленным смялось, как маринованная ракушка, и он с разгону влип в область нелинейности. Продолговатый, слабо мерцающий кокон искривился, словно летняя молния, и потерял цельность. А потом в нелинейной области вспух косой взрыв, беззвучная вспышка.
Нетленный перестал существовать, превратившись из упорядоченного излучения в хаотичный поток частиц.
Остальной флот нетленных продолжал неподвижно и безмолвно перекрывать векторы разгона ко всем трем сферам.
Шшадд сообразил, что чешуя на всем теле у него уже давно стоит дыбом, отчего он стал колючим и темно‑серым. Ординарцы, развернув гребни до отказа, таращились на экраны.
– Мать‑глубина! – сказал каким‑то новым и непривычным голосом Ххариз Ба‑Садж. – Что это было? Проверка? Самоубийство?
– Наверное, они проверяли: кто уничтожит этого дерзкого одиночку. Ушедшие или союз, – сказал вдруг адмирал Оуи, и от этих слов на Галерее запала мертвая тишина.
А в следующий момент нетленные стали наново разворачивать кинжальные вееры.

31. Павел Суваев, военнопленный, Homo, крейсер Ушедших.

После обеда долго прохлаждаться тоже не позволили – явились давешние свайги в голубом и безмолвные дырчатые шары – охранные роботы. Впрочем, свайги могли быть и другими, Суваев так и не научился их различать. То есть, они, конечно, отличались даже на взгляд, но воспроизвести в памяти характерные черты любого свайга никак не получалось.
То, что чужие разделили волжан по индексу доступа, Суваева совершенно не удивило. Ясно, что пилот и уборщик на любом звездолете обладают разными уровнями компетенции. Чужие явно пытаются руками людей активировать эту громадину, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб понять против кого. Против тех самых гостей, которых ждали у Волги. Из‑за которых свайги перестраивали клин в воронку, а азанни свое крыло – в оборонительную сеть.
И еще Суваеву все сильнее казалось, что этот громадный неведомо чей корабль превосходит даже возможности чужих. То‑то они из‑за него вот‑вот перегрызутся. И если ему, Павлу Суваеву, и верным людям, с которыми он успел переговорить, корабль подчинится – чужим можно будет объявлять ультиматум.
Да‑да, ультиматум. Суваев уже вскользь обсудил этот вопрос с Зислисом, Фломастером и Хаецкими. Собственно, у Зислиса аналогичная идея вызрела самостоятельно, и это еще более укрепило Суваева в собственной правоте. Лейтенант, оказавшийся вовсе не таким тупоголовым воякой, каким выглядел, горячо поддержал Зислиса. Хаецкие излучали скепсис, но Суваев твердо знал: если дело вдруг начнет выгорать – на них можно будет смело рассчитывать.
Зислис сетовал, что не удалось найти других звездолетчиков Волги – Савельева, Юльку отчаянную, Шумова, Смагина, Риггельда, Василевского. Впрочем, Василевский, кажется, убит. Высокий индекс всех, кто хоть как‑то был связан со сложной техникой и космосом, показался Зислису не случайным, и Суваев вынужден был признать, что в этом есть определенный смысл. Правда, нашлось единственное исключение – начальник смены станции наблюдения Стивен Бэкхем. Но если откровенно, Суваев всегда считал его недалеким человеком, непонятно как угодившим на подобную должность. А исключения, как известно, только подтверждают правила.
Романа Савельева Суваев знал плохо, но Зислис Савельева уважал, а Зислису верить можно. Если говорит, что дельный человек, значит, так оно и есть. Но, если честно, не очень‑то Суваев надеялся на всю эту компанию звездолетчиков – они всегда были некоей высшей кастой, закрытой для остальных волжан. И проблемы у них были свои – особенные и непонятные, и разговоры, и поведение. По‑видимому, эти ребята не дались в руки чужим. Либо погибли, либо сумели вовремя удрать. По крайней мере, среди сотни с высоким индексом оказались все, кого Суваев отметил бы и сам, за исключением пятерых человек: двух толковых девчонок‑телеметристок – Яны Шепеленко и Вероники Дронь, хозяйки Манифеста Ирины Тивельковой, служащего директората Святослава Логинова и приятеля из «Техсервиса» Кости Зябликова, который, кажется, тоже имел какое‑то отношение к Манифесту и Тивелькову должен был знать. Все знакомые, у кого по мнению Суваева имелись мозги, находились в данный момент на корабле неизвестной расы. Отсутствовали только звездолетчики (не считая Хаецких) да вышеупомянутая пятерка. А значит – нужно было действительно освоиться с управлением корабля. По‑крайней мере, попытаться. Суваев смутно помнил ощущение собственного могущества и единения с кораблем, когда подключался к какой‑то жалкой сантехнической машинерии. Что же будет когда он подключится к капитанскому пульту? Хватило бы индекса…
«Только бы хватило, – твердил про себя Суваев, вышагивая по нескончаемому коридору вслед за степенным свайгом в голубом комбинезоне. – Только бы хватило…»
Во второй раз группы уменьшили. Теперь волжан было шестеро – кроме самого Суваева еще Зислис, Веригин, Хаецкие и Фломастер. Те, кто и нужен. Чужие словно подыгрывают.
На этот раз их привели в совсем другое помещение. Суваев сразу стал озираться в поисках шкафов со скафандрами, но оказалось, что это всего лишь местный гараж. Подали плоскую платформу. Пола она не касалась, вероятно сработана была на антиграве. Но с другой стороны никто ею не управлял – свайг жестом велел всем влезть на нее, угрожающе встопорщил гребень и предупредил (через переводчика, разумеется):
– Роботы сследят непресстанно! Ниччего не предпринимать безз команды от ссвайга!
Суваев криво усмехнулся, опускаясь на корточки посреди платформы. Сначала приборы‑переводчики допускали множество ошибок, но за пару часов общения с людьми быстро освоились с правилами языка, и даже произношение, сволочи, научились имитировать. Только шипящие по‑прежнему затягивали. Все эти приборы явно были связаны в общую сеть и то, что узнавал и анализировал один, немедленно становилось достоянием всех остальных. В общем, удивляться не стоило.
Платформа двинулась вперед, плавно и без рывков, но тем не менее очень быстро. Четыре робота неслись следом. Все это происходило без всяких звуков, только слегка свистел в ушах поток встречного воздуха.
«Интересно, – подумал Суваев. – А встретим ли мы на корабле азанни и цоофт? Или лишь свайгов?»
Об оставшихся двух расах он как‑то не думал – те происходили из миров, слишком уж непохожих на Волгу и Землю. И внутри корабля условия для них не те. Хотя, инсектоиды Роя, скорее всего, смогли бы безболезненно обитать в условиях, подобных земным или волжским.
– Куда это нас везут, интересно, – пробормотал Зислис и несильно пихнул Суваева локтем. – А Паш?
– Не знаю, – отрезал тот. – Хочу надеяться, что в капитанскую рубку.
– Так сразу? – усомнился Зислис и задумчиво почесал кончик носа. Ветер ерошил его волосы в странном несоответствии с посвистыванием в ушах.
– Думаешь, у чужих есть время? Вон, как бегают!
Зислис обернулся, словно действительно надеялся увидеть бегущих инопланетян. Потом вопросительно уставился на Суваева. Дружок Зислиса, Лелик Веригин, глядел на них, приоткрыв рот.
Суваев вздохнул. Как можно в возрасте Веригина оставаться таким лопоухим и восторженным? Словно мальчишка‑старшеклассник.
Впрочем – Веригин умный парень, недаром у него высокий индекс. И реакция у него будь‑будь, на смене была возможность не раз убедиться.
Суваев вдруг поймал себя на мысли, что думает о своих спутниках, о своем ближайшем окружении, как об экипаже, которым вскоре предстоит командовать. Словно капитанские нашивки уже сверкают на его рукаве. И он оборвал себя – потому что так думать было еще слишком рано. Но все равно мысли вертелись вокруг предстоящего испытания. А в том, что именно им вскоре предстоит подключаться к самым сложным и значительным системам на корабле, Суваев ничуть не сомневался. Потому что среди отобранной «квалифицированной» сотни за двадцатку индекс зашкаливал всего у одиннадцати человек. И остальных пятерых тоже увели одной группой – Суваев видел. Прокудина, Мустяцу, обоих сержантов из патруля и Сергея Маленко, из директората.
Наконец платформа вплыла в большой зал, напоминающий фойе в большом магазине. Ряды каких‑то витрин непонятно с чем внутри, высокий сводчатый потолок. И три широченных двери в дальней стене.
Платформа подрулила к левой, и наконец‑то замерла. Двери тотчас разошлись, как в лифте, открывая ход в просторную круглую комнату, совершенно пустую.
Это и правда оказался лифт – только на стенах его не было никаких кнопок, никаких органов управления. И движение его было плавным и неуловимым – совсем как у транспортной платформы. А потом двери снова разошлись, впуская их в еще один зал, побольше размерами, чем фойе внизу. У самой двери стояли три свайга в голубом.
– Входите! – велел один из них, и шестерка волжан, подталкиваемая в спины нетерпеливыми роботами, вошла.
В рубку. В ходовую рубку, конечно. Где еще, скажите на милость, могут быть экраны вместо стен, потолка и даже пола? Даже нет, не экраны – один сплошной экран, испещренный тысячами синеватых точек‑звезд?
Восемь шкафов, несомненно с биоскафандрами внутри. И все, даже пульта без кресел нет.
– Разздевайтессь! – скомандовал свайг отрывисто.
Гребень у него заметно подрагивал, а вид был необычайно… солидный, что ли? Суваев инстинктивно заподозрил в нем большое рептилоидное начальство.
Помимо звезд на экранах виднелись десятки кораблей – гигантские бублики – крейсеры свайгов; плоские, похожие на праздничные пирожные пяти– и семиугольники азанни, тусклые сферы Роя… А еще – вдалеке – смутные белесые кляксы, сгруппированные с семь больших туманностей вроде Млечных Пятен.
– Ты! – скомандовал свайг‑начальник Суваеву. Суваев вздохнул и направился к ближайшему шкафу, шлепая босыми ногами по изображению звездного неба. В рубке было совсем не холодно даже без одежды – некий универсальный температурный оптимум для вида Homo Sapiens Sapiens.
И вот – снова это, упоительное чувство единения с могучим кораблем, растворение в ощущениях миллиардов датчиков! Песня информации и гимн эмоций. Мгновение, когда миры, как песчинки валяются у ног и ты в состоянии истереть их в пыль, но, конечно же, не станешь этого делать, потому что ты – не слепой разрушитель. Ты – носитель разумной силы.
Совсем рядом влит в систему (воображаемые брови оператора Суваева/23 поползли наверх) еще один человек – Курт Риггельд. В соседней рубке, в центре управления огнем.
– Риггельд? Ты здесь?
– Привет, Паша. С некоторых пор. Часа два уже.
– Ты не сразу им попался?
– Нет. Только утром, в Новосаратове. Так по дурному влип… сказать стыдно.
Суваев засмеялся:
– Ну, теперь‑то ты не жалеешь!
Риггельд рассмеялся в ответ:
– Конечно, нет! Зелененькие еще не подозревают, во что вляпались они!
Суваев засмеялся снова.
– Ну, что? Вынуждаем их подключать наших?
– Думаешь, двенадцати операторов хватит?
– На все – нет. Но нам все пока и не нужно…
Тут в разговор вклинился чужак. Извне – операторы его слышали и видели, а свайг их – только слышал.
– Человек, ты способен воспринимать мои приказы?
«Приказы!»
Но ответил Суваев совсем другим тоном и другими словами.
– Да. Способен.
– Отлично. Сейчас ты будешь делать то, что я скажу. Неповиновение или нерасторопность будут караться. Послушание – наоборот поощряться. Понял?
– Понял, – подтвердил Суваев.
Ему стало забавно – никто даже не подозревает, что Суваев способен за долю секунды подчинить себе/кораблю четверку боевых роботов и дотла сжечь эту напыщенную ящерицу. В пыль, в мельчайший уголь. Или уничтожить свайга вместе с роботами дюжиной других способов, весьма разнообразных. Пока человек и корабль слиты в единое целое – свайги и прочие расы чужаков не более чем непрошенные гости на борту крейсера Ушедших. Гости под ногтем у истинных хозяев, и стоит только чуть чуть прижать ноготь…
– Необходимо активировать двигательные системы корабля, – начал свайг. – Первое: выведи в объем статистику корабельных систем в доступном тебе формате.
Суваев послушно материализовал объемный куб перед мордой каждого свайга. И даже кое‑что туда вывел. Что посчитал нужным.
Потом он без особого труда отыскал постороннее включение в нейропоток скафандра – кнут, которым чужие собирались стегать болевые точки непокорного оператора. Сначала Суваев хотел закольцевать включение, чтобы нервный удар получил свайг‑контролер. Но потом передумал и оставил все как есть, блокировав только реальные каналы. Свайг будет уверен, что Суваев внутри шкафа корчится от боли, а что произойдет на самом деле – его совершенно не касается.
Немедленно Суваев поделился открытием с Риггельдом, но тот уже и сам все сюрпризы обнаружил и нейтрализовал.
Приблизительно в этот же миг стали один за другим оживать модули управления по всему кораблю – двигатели, ориентировка, сканирование, энергораспределение… Экипаж сливался с кораблем.
«Бедные маленькие свайги, – подумал Суваев с жалостью. – Они сами вырыли себе могилу. Себе, и всему сообществу пяти рас.»
– Ты видишь готовность двигателей? – поинтересовался свайг, вняв своему примитивному коммуникатору.
– Вижу.
Свайг заметно оживился:
– Прекрасно. Попробуй взять на себя управление.
– Это невозможно. Нужно еще как минимум двое операторов – корабль слишком большой для одного мозга.
Свайг несколько мгновений колебался, затем дал команду облачаться в скафандры Зислису и братьям Хаецким. Что оставалось Суваеву, как не беззвучно захохотать? Чужие совали голову пасть льву все глубже и глубже, полные иллюзорной уверенности, что лев ручной.
Один за другим операторы вливались в управляющую сеть. Один за другим с удивлением обнаруживали рядом с собой Курта Риггельда, которого каждый для себя уже успел похоронить.
Исполинский крейсер урчал, как приласканный котенок. Он соскучился по людям за миллионы лет одиночества. И хотя сейчас на борту едва пять процентов полного экипажа, крейсер почти жив. Почти боеспособен. Почти…
– Итак, пробуйте совершить осторожный маневр. Расчет маневра мне в куб… – бормотал свайг.
Веригин, ответственный за вычисления, быстро состряпал примитивное описание и подсунул его настырному чужаку.
Некоторое время свайги дружно разбирались в выкладках, шипели в коммуникаторы и совещались, потом наконец снисходительно позволили людям действовать.
Это было как шагнуть, или как развернуться на месте. Так же по ощущениям просто, и так же необъяснимо сложно. Попробуйте объяснить – что именно вы делаете, чтобы шагнуть?
Есть одна древняя байка, про сороконожку, которая задумалась над тем, какой именно ногой ей сейчас двигать, и результате разучилась ходить. Первое, что пришло в голову той части Суваева, которая все еще хранила индивидуальность, именно эта байка. Корабль не шевельнулся, хотя был вполне готов к этому. Но причина была несколько другая, чем у злосчастной сороконожки.
«Нет санкции капитана», – уведомил корабль.
Свайги снова затеяли совещаться. Суваев весь подобрался, и даже показалось, что вспотел, хотя в биоскафандре вспотеть попросту невозможно.
«Есть, выход, есть, – так и хотелось подсказать тупоголовым чужакам. – Маленькая комнатка между рубкой управления огнем и рубкой управления движением. Капитанская каюта с единственным шкафом‑биоскафандром…»
«Нет санкции капитана», – уведомил корабль на предложение задействовать оружие.
«Нет санкции капитана», – уведомил корабль на попытку разблокировать двигатели.
Свайги постепенно теряли терпение. Мать‑глубина, а что если капитан этой громадины заболел и умер? Что, так и останется она дрейфовать в пустоте, пока не испарится в короне какой‑нибудь подвернувшейся звезды, не долетев до хромосферы миллион‑другой километров?
Но все‑таки они решились. Суваев, плохо скрывая ликование, позволил одному из свайгов отключить себя от корабля и вскрыть биоскафандр.
Вот он, долгожданный миг победы. Сейчас он подключится к капитанскому каналу, и тогда поглядим кто станет отдавать приказания – зелененькие людям, или люди зелененьким…
Сразу два робота провели его в капитанскую каюту. Сразу два свайга контролировали облачение в капитанский скафандр – к слову сказать, на вид абсолютно неотличимый от скафандра того же ассенизатора‑климатолога.
И этот миг все‑таки настал…
Суваев включился в систему от имени капитана, и сразу попытался покрепче схватить вожжи.
И у него ничего не вышло.
Сотни и тысячи людей, подключенных к кораблю, услышали:
«Недостаточный индекс доступа. Капитанство не подтверждено.»

32. Михаил Зислис, старший офицер‑навигатор, Homo, крейсер Ушедших.

«Надо что‑то делать», – лихорадочно подумал Зислис.
Почва уходила из‑под ног. Безмолвный бунт против чужаков на глазах проваливался, неподкрепленный достаточной силой.
– Черт возьми! Но капитан этой посудины давно мертв! – сердито сказал Фломастер. – Эй, народ, у кого какие мысли?
Экипаж забурлил, на миг ослабляя единение с кораблем.
– Так ему и объясните, – буркнул Феликс Юдин, в прошлом – бандит и убийца с Волги по кличке Плотный, а ныне – оператор систем внутреннего транспорта с индексом доступа двенадцать.
Фломастер, перемещенный на место старшего офицера‑канонира, быстро попытался сформулировать мысли экипажа кораблю.
«Капитан мертв. Функции капитана нужно переадресовать кому‑либо из старших офицеров.»
Корабль остался бесстрастным.
«Капитан жив. Его координаты известны.»
Зислис растерялся – корабль заявил это так уверенно, что усомниться было кощунством. Но что значит – капитан жив?
Фломастер не сдавался:
«Координаты капитана? Он на корабле?»
«Капитан вне корабля, но в пределах досягаемости. В данный момент он находится на поверхности планеты Волга.»
И, уже ни на что не надеясь, Фломастер добавил:
«Имя капитана?»
«Роман Савельев, оператор с индексом доступа двадцать четыре.»
– Ну, Рома, ну, стервец! – выдохнул Зислис. – Бейте меня палками, граждане, но я ничуть не удивлен!
– Побьем, не беспокойся, – заверил его Суваев. Кажется, он сумел взять себя в руки после неудачной попытки взвалить капитанство на себя. – Народ, что по вашему означает – в пределах досягаемости?
– Наверное, это значит, что корабль в состоянии доставить Саву с поверхности в капитанскую рубку, – предположил кто‑то из рубки двигателей. – Эй, мобильщики, есть здесь что‑нибудь вроде челноков? Способных садиться на планеты?
– Есть, – заверила рубка разведки. – В неимоверных количествах, чтоб я сдох на месте…
«Капитан необходим на борту! – заявил Фломастер кораблю. – Немедленно!»
«Высылать бот?» – поинтересовался корабль.
«Немедленно!»
В тот же миг операторы в рубке разведки получили санкцию на отстрел бота и на доступ к ячейке памяти с данными о координатах капитана. Рубка связи провесила канал от биоскафандра бота на входной управленческий гейт. Рубка сервисных систем получила кратковременную власть над одним из шлюзов. Рубка дистанционного управления навела крохотную по сравнению с кораблем капсулу на услужливо предоставленную рубкой навигации траекторию.
Капсула скользнула к Волге. За капитаном.
Некоторое время все, кто мог, затаив дыхание глядели ей вслед.
– Ну, что? – отвлек старших офицеров Фломастер. – Может, пока чужаков передушим?
– Не советую, – проворчал Риггельд. – Капитана‑то нет. В самый нужный момент что‑нибудь не сработает. Спугнем только.
Его поддержали – Суваев, Зислис, Маленко. Хаецкие осторожно отмолчались.
И Зислис приготовился ждать, занимая время развлечением свайгов‑ученых. Но почти сразу появилось развлечение поинтереснее.
От одного из семи пятен‑туманностей вдруг отделился один корабль. Точнее даже не корабль – нечто, окутанное тугим энергетическим сгустком. Настолько тугим, что изнутри наружу не прорывалось ни единого кванта. Нечто вроде черной дыры в миниатюре. Этот сгусток направлялся прямо к кораблю Ушедших.
«Точнее, к нашему кораблю, – поправил себя Зислис. – Что мешает назвать его нашим? Только отсутствие капитана.»
Чужие сгусток не замедлили уничтожить. И тогда их непонятный враг начал стремительную и короткую атаку, целью которой было прорваться к кораблю людей.
И корабль это сразу понял.
«Внимание! Угрожающая ситуация. Блокировка снята, несмотря на отсутствие капитана. Как только угроза кораблю исчезнет, блокировка будет снова установлена. Передаю управление…»
Зислис едва не захлебнулся от нахлынувшей отовсюду мощи – она вливалась в каждую мышцу, в каждый нерв, чувствовалась каждой клеточкой кожи – и каждым квадратным метром обшивки. Зислис чувствовал сейчас, как упивается этой мощью Фломастер – старший офицер‑канонир, и вместе с ними тысячи людей, слитых в единый экипаж чудо‑корабля.
Первая волна врагов смяла оборонительные линии свайгов, азанни, Роя, пространство корчилось и сминалось, гигаватты энергии перекачивались за какие‑то секунды и обрушивались на избранные цели.
Стая энергетических сгустков разметала чужие звездолеты, еще недавно казавшиеся верхом совершенства, а теперь представляющие из себя не более чем допотопные дребезжащие колымаги.
Зислис не стал дожидаться, пока враг ударит первым. Он, старший офицер‑навигатор корабля людей, поддерживаемый сотнями и тысячами операторов на боевых постах, развернул исполинский наконечник копья и ринулся навстречу битве.

37. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

До чего же все‑таки разбаловала людей цивилизация! Зря, по‑моему, чужаки нас за дикарей держат.
Солнце немилосердно жгло нам макушки, и ноги ныли от долгой ходьбы. А ведь шли мы всего‑навсего шестой час.
Развратили нас звездолеты‑вездеходы, купола со всеми удобствами и кондиционированная прохлада. Забыли мы о природе напрочь. Изнежились. А ведь любой из людей телесно вполне был способен выжить на этой равнине без всяких орудий, без всяких благ. Но мы, сегодняшние волжане, этого попросту не умели.
Шли мы на северо‑восток, к Новосаратову. Я чувствовал неприятное посасывание под ложечкой – верный признак близкого голода. Чистяков уже недобрым взглядом провожал пролетающих птиц.
Хорошо, хоть от жажды мы не страдаем – в карстовых разломах‑колодцах вода встречается постоянно. Уже дважды мы натыкались на открытые великанские стаканы, на донышках которых плескалась мутная и соленая, но все‑таки годная для питья вода. Запасливый Смагин раздал всем желтые капсулы антидиза, чтоб микроскопическая дрянь‑живность, которую мы проглотили вместе с водой, не учинила нам очередную инфекционную Хиросиму. Локальную.
Откровенно говоря, я с минуты на минуту ожидал появления Риггельда. Сколько ему на вездеходе тянуть? До воронки на месте бывшей заимки – часов пять. Ну, мы за это время километров двадцать‑двадцать пять точно отмахали. Это минус десять минут Риггельду. Небо было чистым, как назло – ни облачка. Куда они вечно деваются, когда нужны? Вот если собираешься в горы на пикничок – обязательно дождь зарядит на неделю. А сейчас – просто голубое диво над головами. Ни от солнца за тучкой не укрыться, ни от чужих спрятаться.
Правда, чужих мы пока не видели. Один раз только почудился мне далекий‑далекий гул, и на горизонте возникло какое‑то слабое шевеление в атмосфере. Но все это обошло нас стороной, и не пришлось нырять в очередной разлом и изображать из себя крысу.
– Не понимаю, – проворчал Чистяков уныло. – Как в старину народ пешком по степям шастал?
– А чего? – без особого интереса спросила Юлька. Отчаянная тоже устала. Как и все мы. – Чем тебе степь не потрафила?
– Жарко. Идти далеко. Жрать нечего…
– У меня шоколадка есть, – сказала Яна. – Разделить?
Чистяков скривился:
– Дели…
По нему было видно, что Костя мечтал сейчас не о шоколаде, а о хорошем куске мяса. Пусть даже консервированного – свежатина на Волге не всем по карману. А шоколад – так, пустяковина, только желудок подразнить.
Яна на ходу пошелестела оберткой и разломила прямоугольную плитку на пять равных частей. Я молча принял свою долю и не глядя отправил в рот. Стало сладко, но мысли о мясе меня так и не покинули. Чистякова, по‑моему, тоже.
Шоколад истаял во рту со сказочной быстротой.
Смагин грустно проводил взглядом пестрый комок – обертку, подхваченную ветром. Далеко этот комок не укатился, темный зев карстового колодца проглотил то, что мы сочли несъедобным: клочок фольги и глянцевый кусочек пластика.
Почему‑то именно в этот момент мне стало особенно тоскливо. Уронив взгляд на желтоватые известняки под ногами, я прибавил шагу. Идти надо, а не тащиться. Во‑он к тому холмику, растущему из кудлатого стланика. А потом – к следующему. И так много‑много раз, пока Риггельд нас не отыщет.
– Ром, – негромко спросила у меня Юлька. – А сколько, по‑твоему, отсюда до Новосаратова?
Я пожал плечами.
– Не знаю… Километров четыреста. Хотя, наверное больше. Пятьсот.
Юлька немного помолчала.
– Но это ведь все равно не больше пяти часов? Вездеходом?
Теперь промолчал я. Она права.
Наконец я счел, что молчать и дальше будет нехорошо:
– Ты хочешь сказать, что Риггельду давно уже пора появиться?
– Ну, не то чтобы давно… – вздохнула Юлька. – Но пора.
Вот черт! Она действительно права. «Не то чтобы давно…» В самом деле пора. Но ведь отыскать пятерых пешеходов в степи – нелегкая задача даже для звездолетчика. А у Риггельда всего лишь вездеход.
«Так скоро и известняки кончатся», – озабоченно подумал я.
Мы наверняка вплотную приблизились к северо‑восточной границе карстовой долины. Скоро начнется обычная степь. С ковылями и черноземом.
Чистяков, идущий несколько впереди, перепрыгнул через первый чахленький кустик стланика.
– Куда тебя понесло? – спросил Смагин. – В заросли? Давай обойдем, чего продираться.
– Зато осмотримся. Какой‑никакой, а все же холмик.
Смагин замолчал. Потом безнадежно махнул рукой, и тоже переступил через стланик.
Некоторое время мы шли, как цапли по болоту – высоко задирая ноги и часто перепрыгивая через совсем уж непроходимые хитросплетения ветвей и хаотично изломанных стволиков.
Верхушка холмика, как водится, была лысой. Интересно, отчего так? Ветер, что ли, виноват?
Я прищурился разглядывая отступивший горизонт.
– Чтоб меня! – выдохнул Чистяков. – Это мираж? Или еще кто‑нибудь видит?
Юлька подалась вперед, и, кажется, намерилась содрать куртку чтоб помахать ею над головой.
– Это вездеход, – сказала Яна невозмутимо.
Вездеход не двигался. Крохотной точкой застыл наполпути к следующему лысому холмику. И еще дальше, совсем уж на пределе видимости, смутно виднелось еще что‑то. Может быть, еще один вездеход. А может быть, чей‑нибудь купол. Но в этом районе нет куполов – по крайней мере еще недавно не было.
– Между прочим, – понизив голос предупредил Смагин, – нас оттуда прекрасно видно. На фоне неба‑то.
Действительно, мы ж на самой макушке холма.
– Ну и что? – не поняла Юлька.
– Это не обязательно Риггельд, – неохотно пояснил Смагин.
– Зато обязательно не чужие, – нашлась Юлька. – Пошли, нам терять нечего. Даже если это гопота из «Меркурия».
Не знаю, заметили нас из вездехода или не заметили. Но с места вездеход так и не сдвинулся.
Мы топали к нему добрых полчаса. Ну, может чуть меньше. И чем ближе подходили, тем сильнее портилось у меня настроение. Потому что я вскоре узнал – чей это вездеход.
Моего большого «друга» Плотного. Феликса Юдина. Который совсем недавно зарился на мой звездолет… ныне размазанный по дну воронки у чистяковской заимки.
А вот у Чистякова, Смагина и Янки настроение явно подскочило – еще бы, появился шанс, что малоприятное пешее путешествие через долину наконец‑то завершится. Зато Юлька помрачнела – составила мне компанию. Она, конечно, поняла, что это не Риггельд.
Вездеход был редкий. Песочного цвета «Урал». Мощная и дорогая машина – на Волге таких хорошо если с десяток наберется.
– А у Риггельда «Даймлер» был… – зачем‑то сообщил Смагин скучным‑прескучным голосом. Юлька сердито стрельнула глазами в его сторону.
Костя Чистяков осторожно подошел вплотную и, заслоняясь от света ладонями, приник к боковому триплексу.
– Пусто! – сказал он через секунду. Смагин тотчас прыгнул к дверце. На миг задержал ладонь на ручке, и потянул на себя. Дверца послушно открылась – мягко и бесшумно. «Урал» все‑таки. И внутри – действительно никого. И ничего. Никаких вещей. Впрочем – какие вещи могут найтись в машине Плотного, бандита и головореза?
Янка вдруг отошла в сторону, нагнулась и что‑то подобрала с известняка.
– Глядите! – сказала она озабоченно.
Я не сразу сообразил – что она нам протягивает. А потом понял – бласт. Оплавленный, до неузнаваемости изуродованный ручной однопотоковый бласт системы «Витязь». Дружки Плотного и сам Плотный такими частенько помахивали. И постреливали из таких.
Чистяков тем временем оживил привод – успешно. С первой попытки вездеход встал на подушку и тихонько зашелестел в стабилизированном режиме. Словно пересыпался песок в гигантских песочных часах.
– Ха! – Чистяков прямо‑таки лучился оптимизмом. – Праздник, граждане! Тележка жива! Просю унутрь!
Брезгливо отбросив останки бласта, Яна вытерла руки о джинсы и приникла к Смагину. Тот успокаивающе прижал ее к себе.
Юлька открыла вторую дверцу и уселась справа от Чистякова. Я устроился слева – в «Урале» место водителя по центру. Смагину с Янкой осталось заднее сидение, больше смахивающее на небольшой диван.
Первым делом Юлька потянулась к видеомодулю и без запинки набрала номер, который сегодня дал нам Риггельд. Уже успела запомнить. Я покосился на приборы перед Чистяковым, и убедился, что батареи вполне живы. Нам не то что до Новосаратова хватит – можно Волгу раз пять по экватору объехать.
Риггельд нам не ответил, и Юлька насупилась.
Странно. Должен был бы ответить, он ведь обещал немедленно выехать нам навстречу. А значит, должен находиться в кабине и слышать вызов.
Тщетно мы вслушивались в протяжные гудки. Долго вслушивались. Очень долго. Юлька тыкала пальцем в «Повтор/Redial», модуль покорно набирал номер раз за разом – и все безрезультатно.
Наконец Чистяков не выдержал.
– Поехали, что ли? Может, он в кустики выскочил по дороге…
Юлька метнула на Костю взгляд, в котором смешивались самые противоречивые чувства. Но послушно хлопнула дверцей со своей стороны.
И мы рванулись к еще одному вездеходу, виднеющемуся невдалеке, в полукилометре примерно. Смагин чем‑то шуршал сзади.
– Ха! – провозгласил он с воодушевлением. – Гамбургеры! Правда, всего четыре штуки…
– Поделимся! – Чистяков ничуть не огорчился этому маленькому просчету судьбы. Я, признаться, тоже не огорчился.
Тихонько заурчала печка – приятная, все‑таки, штука «Урал». Хотя любой, даже самый захудалый звездолет все равно лучше самого модернового вездехода.
Едва мы подъехали ко второму вездеходу, серо‑зеленому «Киеву», я заметил рядом труп. Человеческий.
– Сидите, – сказал я и вышел. Приблизился.
Когда‑то в этом теле обитала темная и грязная душонка Архара – дружка Плотного. Имени этого головореза я не знал, да и фамилию не знал точно. Не то Архаров, не то Архарский. А, может, и Архарян – нос слишком уж характерный и щетина цвета сажи. В голове Архару проделали дыру – огромную, кулак просунуть можно. Малоприятное зрелище, доложу я вам. В руке мертвый Архар до сих пор держал оружие – тот же «Витязь», на этот раз неповрежденный. Как ни темна была у Архара душонка, сопротивлялся он до последнего. И не требовалось особого воображения, чтоб понять кому сопротивлялся.
Известняк вокруг «Киева» во многих местах почернел, а несколько в стороне виднелась небольшая воронка. Уменьшенная копия тех мрачных кратеров, что возникли на месте наших со Смагиным звездолетов.
Я с тоской взглянул на небо, обошел труп и порылся сначала в бардачке «Киева», а потом в багажнике. Чутье меня не подвело.
– Держи, – я вернулся и передал Смагину еще один пакет с гамбургерами. Смагин в ответ протянул мне горячий и очень желанный бутерброд, от которого оттяпал чуть меньше четвертинки.
Надо сказать, что покойник с дырищей в башке никому не испортил аппетита. Очень скоро и от второй порции гамбургеров осталось лишь воспоминание и некоторое затишье в желудках.
– Ну и чего? – вопросительно повернулся к нам Чистяков, когда с легким обедом было покончено. – Куда нам? В Новосаратов?
Вместо ответа Юлька еще раз попробовала дозвониться Риггельду. С прежним результатом. Точнее, без оного.
«Черт! – подумал я. – Неприятно, конечно, но очевидно: у Риггельда не все в порядке. Пожалуй, что его сцапали.»
Очень не хотелось бы, чтоб он в эту минуту точно так же валялся у своего «Даймлера» с дырищей в голове. Архары разнообразные – пусть, смерть таких подонков я только приветствовал. Но Риггельд, один из немногих, кого на Волге можно именовать человеком… Пусть даже отнимет у меня Юльку вместе с неоформившимися мечтами. В конце концов, к отчаянной у меня отношение больше как к своему парню, чем как к женщине.
– Юля, душа моя, – осторожно попросила с заднего «дивана» Яна Шепеленко. – Пусти‑ка меня за терминал…
Юлька недоверчиво покосилась на нее, но послушно толкнула дверцу вверх и вышла.
Первым делом Яна влезла на какой‑то необозначенный сервер – пароль там был двенадцатизначный, я машинально сосчитал число нажатий на клавиши. Маньяки. Даже директорат пользуется максимум восьмизначными.
– «Даймлер», говорите? – переспросила Яна, поднимая глаза от портативного экрана. – А номер кто‑нибудь помнит?
– 54‑063 КРД, – не задумываясь подсказала Юлька. – КРД – это Курт Риггельд.
– Спасибо.
Яна снова заколотила по клавишам. На экране возникла какая‑то схема, и на нее все время накладывалась сетка, после чего изображение зуммировалось и выводилась уже часть схемы в укрупненном масштабе.
С четвертого зуммирования я наконец сообразил, что эта схема не что иное, как план Новосаратова.
Наконец изображение стабилизировалось, и на плане замигала красная точка.
– Вот, «Даймлер» Риггельда. На юго‑западной окраине. Если не ошибаюсь, на автостоянке.
Я покосился на Юльку – и понял, что у нее вот‑вот затрясутся губы.
– Мало ли, – поспешил встрять я. – Вдруг он решил вездеход тоже сменить?
Это я так ляпнул, наобум, потому что знал: Курт ни за что не сменит старенький дедовский вездеход даже на вот такой «Урал». Как не сменил бы я свой «Саргасс» на модерновый блин шусгаровской серии.
– А ты чего расселся? – рявкнул я на Чистякова. – Давай, гони к Новосаратову!
Яна вернулась назад, а Юлька уселась к терминалу, и лицо у нее было каменное.
«Черт! – подумал я. – А ведь она Риггельда любит! Не просто – ля‑ля, три рубля. Действительно любит!»
И понял, что завидую.
Вскоре мы покинули долину Ворчливых Ключей.
Чистяков внял моему «Гони!» буквально: выжимал из «Урала» все, что можно было выжать. А выжать можно было изрядно, благо машина мощная. Я чуть ли не ощущал тугое сопротивление воздуха на такой скорости – вездеход скользил над степью, оставляя за багажником потревоженный ковыль. Позади нас даже вихри какие‑то некоторое время продолжали бродить.
Наверное, степная живность пряталась и сетовала на подобных пришельцев. Промчались, траву взъерошили… Мы на чужих сетовали – когда они баламутили волжский воздух. А зверушки всякие – на нас.
Но ведь мы никого не собираемся выковыривать из родных нор и силком забирать к себе на вездеход. Мы просто промелькнем мимо вашего дома, и навсегда исчезнем. А если и не навсегда – то лишь затем, чтобы когда‑нибудь снова промелькнуть и исчезнуть, не более.
Почему чужие не могли поступить так же? Промелькнуть – и исчезнуть? Как мы.
Да, наверное, потому, что мы тоже поступили бы иначе, если бы из норы какого‑нибудь местного суслика вдруг высунулась антенна незнакомого нам механизма. Какой‑нибудь древней тайны, которую любой мечтает разгадать. Но с которой далеко не каждому дано столкнуться…
Я вдруг отчетливо представил себе этого самого суслика, осторожно нюхающего пульт с единственной красной кнопкой. Может ведь суслик ненароком ткнуть носом прямо в красную кнопку? Наверное, может.
Но только пульты обыкновенно не попадаются сусликам, дядя Рома. Они попадаются людям. Таким как ты. Чтоб не оставалось никаких сомнений – будет эта треклятая кнопка в итоге нажата или не будет.
Я потряс головой, чтоб прогнать видение, и бедняга‑суслик медленно растворился, так и не успев неосторожно ткнуться носом в опасный кругляш цвета спелой клубники.
К Новосаратову мы подъехали уже под вечер. Солнце валилось в степь, как уставший висеть на ветке апельсин.
– Вон туда, – подсказала Янка Чистякову. – На ту улочку. Как раз к стоянке выедем.
На экран терминала была выведена схема – юго‑западная окраина Новосаратова. Чистяков иногда отрывал взгляд от степи за лобовым и косился на эту схему.
– Ян, – спросил он, когда до первых домов осталось около километра, – а как ты установила, где находится вездеход Риггельда?
– Считала оперативную сводку директората, – неохотно пояснила Янка. – Там есть закрытый отдел… В общем, я знаю их текущий пароль.
Чистяков недоверчиво покачал головой.
– Да как можно отследить вездеход? С орбиты – да, можно, но спутников‑то уже сутки как нету!
– Это не спутниковая система, – устало сказала Янка. – В каждую машину, которую регистрируют на Волге, ставится датчик. Думаю, теперь это уже можно сказать и остаться при этом в живых.
– Нифига себе! – рассердился Чистяков. – А по какому праву? Это же незаконно!
Я фыркнул. Незаконно! Можно подумать, что для нашего директората законы писаны! Они хозяева Волги, и далекая Земля ничего бы не сумела изменить у нас, даже если бы захотела. К тому же, я точно знаю, что Земле наши мелкие дрязги до лампочки. Разве могут большую помойку интересовать дрязги маленькой и далекой?
Чистяков некоторое время переваривал янкины слова, потом, уже ровнее поинтересовался:
– А на космические корабли тоже ставится датчик?
– На кораблях он есть по определению. Автомаяк, который постоянно отсылает сигналы службе наблюдения и спасателям из ка‑эс. Директорат его тоже принимает.
«Чистая правда, – подумал я. – Есть такой маячок…»
– А пароль ты откуда знаешь? – не отставал Чистяков.
Янка вздохнула.
– Да так… проболтался один хрыч из отдела «веди». По хмельному делу.
Смагин подозрительно на Янку покосился, но смолчал. Правильно, Янку только тронь – схлопочешь по первое число. Серьезная девушка.
«Урал» перестал колыхать подушкой степные травы и выбрался на кольцевую. Поворот, еще поворот, развязка, и мы на нужной улице.
Как в сущности люди консервативны! «Урал» на гравиподушке смело мог бы сигать над всеми этими объемными развязками. Так нет же, Чистяков привычно держит вездеход над трассой, как древнего колесного монстра, и даже какие‑то правила движения пытается соблюдать. Интересно, это показатель цивилизованности, или наоборот дикости?
Что‑то слишком меня задело отношение чужих к людям, как к неотесанным дикарям…
– Здесь! – Янка указала на площадку, почти до отказа забитую вездеходами, большею частью колесными. Площадка была совершенно безлюдной.
Чистяков прибавил мощи на подушку и поднял «Урал» повыше. Нет, все‑таки замечательный вездеход! Держит четырехметровую высоту, и не скажешь, что привод захлебывается.
С минуту Костя медленно плыл над крышами старых колесных машин. А потом мы увидели риггельдовский «Даймлер».
Дверца его была раскрыта, а борт почернел от какого‑то инопланетного оружия. На дасфальте валялся ручной бласт с переделанной Васькой Шумовым рукоятью и личная карточка.
Я выпрыгнул на крышу серого «Енисея»; Юлька отчаянная – прямо на дасфальт. К открытой дверце «Даймлера» мне было ближе. И я сунулся в кабину.
Интересно, чего я ожидал? Даже не знаю. Но и ничего особенного я не увидел.
– Ну, – сказал я с несколько фальшивой бодростью, – крови нет…
Юлька не ответила. Только побледнела слегка. Но глаза ее остались сухими.
– Ребята, – сообщила вдруг Янка, снова очень спокойно. – Кажется к нам гости.
И указала куда‑то в зенит. Я поглядел – прямо на нас из густо‑голубого к вечеру неба падала темная точка, быстро увеличиваясь в размерах.
И мне неожиданно стало очень спокойно. Едва мы въехали в пустой Новосаратов я подспудно ожидал быстрой атаки из укрытия. Вот так же и Риггельд, наверное, пытался убраться из города побыстрее, и не успел.
Если бы не Юлька – ни за что бы я в Новосаратов не сунулся.
Смагин угрюмо потянул бласт из‑за пояса и полез из вездехода. Я – следом.
Если уж суждено нам все‑таки столкнуться с зелененькими лицом к лицу, я предпочту разнести башку одному‑двум. А получится – так и нескольким. Неужели я трусливее того же Архара? Надоело, черт возьми, прятаться, как крысе, и удирать, как кролику.
То, что валилось на нас из поднебесья, наверное вознамерилось расшибиться вдребезги. Оно и не думало замедлять падение – падение, не полет. Секунды растянулись, став удивительно долгими. Я еще успел подумать, что надо бы убраться в сторону (и это не будет бегством), а то сейчас эта штуковина грянется о дасфальт и ка‑ак бабахнет!
Смагин оказался сообразительнее меня. Он сграбастал Яну, а заодно свободной рукой – и Юльку, и все они рухнули куда‑то за вездеход, отгораживаясь от неминуемого взрыва. Чистяков охнул и тоже присел. И только я как последний дурак остался на ногах.
«Это» свалилось прямо на непривычно пустую дорогу. Без всякого взрыва. Просто мгновенно и беззвучно замедлилось в метре от дасфальта и неподвижно повисло. Как вездеход на включенной подушке. Было оно темно‑серым, почти черным, формой напоминало помесь капли с чечевичным семечком. Размерами – в половину моего «Саргасса». В общем, всю дорогу заняло, обе полосы.
И все при мертвейшей тишине – можете себе представить? Каким‑то это все представлялось жутковатым – пустой город, нечто свалившееся чуть ли не из космоса, и тишина. Гробовая.
А потом это темное‑серое нечто прорастило с более тупого конца небольшой овальный люк, причем материал, из которого была сработана обшивка, просто потек и превратился в несколько ступеней. Как нагретый воск, послушный чьей‑то загадочной воле. А над люком появилась надпись – на русском. Три слова.
«Добро пожаловать, капитан.»
И я сразу вспомнил, где видел этот странный угловатый шрифт. На той самой шкатулке, которую откопали мои ребятишки на острове и в которой нашелся проклятущий пульт. Только тогда на шкатулке возникла другая надпись. «Смерть или слава.» А тут – «Добро пожаловать, капитан.» К чему пожаловать? К славе? Или к смерти?
– У! – сказала Юлька, неотрывно глядя на надпись. Оказывается, она уже некоторое время стояла рядом. – Это за тобой, дядя Рома?
Я вздохнул. Черт меня побери, если пульт с красной кнопкой, корабль‑гигант, из‑за которого у Волги и началась вся кутерьма, и вот эта летающая штучка никак между собой не связаны!
Связаны, конечно. Но с некоторых пор, дядя Рома, ты тоже со всем этим связан. А значит, если сделал первый шаг, придется делать и второй. Подняться по этой непонятно как держащейся в воздухе лесенке и нырнуть в приглашающе распахнутый люк. Что бы там не крылось.
Да и что особенно страшное может крыться там, в чужом кораблике? После опустошенной Волги, после распыленных на атомы космолетов – что может показаться тебе, Роман Савельев, настолько страшным, чтобы как следует испугать?
И я, огибая неподвижные машины, пошел к краю стоянки. К низкой символической оградке. Спутники – в некотором отдалении – последовали за мной, напрочь позабыв о красавце‑«Урале». Не смотрелся «Урал» рядом с этой незнакомой, но несомненно совершенной машиной. Как не смотрелся бы рядом с «Уралом» древний паровоз братьев Черепановых.
Я одолел три ступеньки, когда далекий гул возвестил о приближении чужих. В ничем не нарушаемой (если не считать наших шагов) вечерней тиши он звучал отчетливо и открыто, и оттого казался особенно зловещим.
Впрочем, он и был зловещим, ибо что еще кроме зла могли принести людям инопланетяне? У нас было время в этом убедиться.

38. Шшадд Оуи, адмирал, Svaigh, линейный крейсер сат‑клана.

«Начинается!» – подумал Шшадд и от этой мысли чешуйки на всем теле у него встали дыбом.
Кинжальные вееры нетленных надвигались с угрожающей быстротой. Пронзительно верещал сигнал общей тревоги – долго, и лишь когда центральный веер принялся перемалывать подвижную сеть рейдеров азанни сигнал смолк. А битва началась.
Шшадд чувствовал, что она будет недолгой. Он не ошибался.
Каждый крейсер сат‑клана отстрелил облачко малых кораблей, и перед каждым крейсером сгустилась своя малая оборонительная воронка. Силовые поля сплетались в сплошной непроницаемый щит – непроницаемый до тех пор, покуда у флота свайгов хватит энергии.
Флагман дал первый залп – области нелинейности одна за другой стали вспухать по самой границе веера, и адмирал Шшадд видел как нетленные задевали эти области или целиком влипали в них по мере движения веера, и один за другим светящиеся коконы схлопывались в пятнышко абсолютного мрака, чтобы через мгновение обратиться в неорганизованное вещество, а значит – во взрыв. Флагмана поддержал весь клин, и веер нетленных быстро стал щербатым.
К сожалению, лишь с самого края.
А потом на воронку свайгов обрушился удар врага. Часть крейсеров клана заволоклась ослепительно‑белым заревом и генераторы силовых полей едва не захлебнулись от перегрузки – поток губительных излучений невероятной мощи обрушился на остатки клина. Премьер‑адмирал Ххариз Ба‑Садж торопливо перестраивал свои корабли, пытаясь сохранить видимость строя и удержать общий щит целым.
Чуть в стороне начала рваться на части сеть азанни, захлебываясь взбесившейся энергией, одна за другой ныряли в черноту небытия боевые сферы Роя, остервенело поливали беспорядочными залпами край дальнего веера нетленных уцелевшие корабли цоофт…
Центральный веер нетленных на миг замедлился, и стал величаво разворачиваться. Свет далеких звезд мерк в сиянии тысяч коротких черточек; черточки образовывали гигантский треугольник с разлохмаченными краями. Но цельности треугольник не потерял, несмотря на все усилия объединенных флотов союза.
Развернувшись, треугольник возобновил движение в сторону пересобранной на скорую руку воронки свайге.
Адмиралу Шшадд Оуи оставалось жить считанные мгновения, лишь до того момента, когда веер нанесет второй массированный удар и крейсер адмирала, пытаясь прикрыть флагмана, попадет под один из всплесков и большею частью обратится в ничто, а тот жалкий обломок, что останется относительно цельным – раскалится до температур, несовместимых с органической жизнью, и станет медленно дрейфовать прочь от битвы, к местному светилу, чтобы рано или поздно погибнуть в неистовом температурном пике его короны.
Так и не пришел адмирал Шшадд Оуи к своей почти сформировавшейся мысли – главной в его жизни – хотя не хватило ему самого последнего шага.

39. Роман Савельев, капитан, Homo, планета Волга и капитанский бот.

Внутри чужого кораблика было светло. Словно снаружи – свет ничем не отличался от дневного. Взору открылся маленький тамбур с четырьмя дверьми. Над каждой виднелась отчетливая надпись, все тем же угловатым шрифтом: «Двигатели», «Багажник», «Санузел» и «Рубка».
Я выбрал рубку.
Едва я приблизился, дверь исчезла. Точно так же как в борту корабля в ней вдруг образовалось отверстие, которое расползлось и поглотило преграду. Передо мной открылся овальный люк, почти неотличимый от люков на моем «Саргассе». У меня невольно кольнуло где‑то в области сердца.
Два кресла перед подковообразным пультом. Вогнутая передняя стена – не стена вовсе, а обзорник. Впрочем, моим чувствам показалось, что стена просто прозрачная. Сбоку от входа высился узкий шкаф; как раз когда я вошел в рубку его створки сами собой приглашающе распахнулись.
Я подошел. Внутри я увидел нечто вроде вмонтированного в шкаф скафандра. Откуда‑то из недр шкафа к спине и затылку шлема тянулись пучки телесного цвета проводов. Странные это были провода – почему‑то они не вызывали никаких ассоциаций, связанных с электричеством.
– Ух ты! – восторженно вздохнул над ухом Костя Чистяков. Я резко обернулся – мои спутники, конечно же, были здесь. Юлька отчаянная недоверчиво озиралась перед самым пультом, Смагин и Янка держались за руки и неотрывно глядели на стену‑экран (а точнее, на приближающуюся пару пятиугольных штурмовиков). Чистяков, как и я разглядывал внутренности шкафа.
«Что это такое, тысяча чертей?!» – подумал я сердито и осторожно коснулся поверхности скафандра. Наощупь он был ни теплым, ни холодным, и почему‑то мне показалось, что я коснулся человеческой кожи. Я ожидал, что это касание вызовет неприятные ощущения, но вдруг мне отчаянно захотелось погладить этот странный материал, потрогать шлем, заглянуть внутрь скафандра и – капитан я или нет? – даже надеть его. Не вынимая из шкафа.
Осмелев, я развел в стороны «полы» скафандра и заглянул внутрь.
Костя присвистнул; я невольно покосился на него. Впрочем, я и сам едва удержался от удивленного восклицания. То, что походило на скафандр, на деле оказалось живым организмом, потому что я увидал самую настоящую плоть, сочащуюся сукровицей, увидел синеватые прожилки и ветвистую паутину сосудов.
Штурмовики приближались.
В следующую секунду я понял, что все обстоит как раз наоборот. Это все‑таки скафандр, а изнутри он похож на живое существо. Потому что это биоскафандр, надстройка над человеческим организмом. Мостик, провешенный от бездушного корабля к живому капитану.
Ко мне.
И мне во что бы то ни стало нужно влезть в этот полуживой костюм, застегнуть его, натянуть шлем и слиться с присланным за мной корабликом. Влезть быстрее, чем штурмовики чужих успеют разнести кораблик и нас вместе с ним в мелкие клочья.
– Простите, девочки, – сказал я стал торопливо раздеваться. Догола. У Юльки поползли вверх брови, но она смолчала, а Янка, кажется, нисколько не удивилась. Только одобрительно кивнула.
Костя поперхнулся очередным вопросом. А я, словно проделывал это уже сотни раз, повернулся к скафандру спиной, и скользнул в штанины сначала одной ногой, потом другой. Прикосновения к подкладке‑плоти я вообще не почувствовал.
Теперь руки. Левая. Правая. Шлем опускается на голову сам собой, и сам собой застегивается шов на животе и груди.
А в следующий миг в тело впиваются тысячи игл, я на мгновение умираю, и тут же воскресаю, а время останавливается.
Здесь были все. И Мишка Зислис – офицер‑навигатор, и Суваев – офицер‑аналитик, и Фломастер – офицер‑канонир, и Ханька, и Риггельд, и Хаецкие, и Мустяца с Прокудиным, и еще сотни и сотни волжан. Чуть ли не все. Даже Феликс Юдин был здесь. Однако это были не только мои старые друзья и недруги. Это был мой экипаж, а сам я лишь на малую частичку оставался Романом Савельевым, экс‑старателем с Волги. Я был кораблем, и корабль был мной, и кроме того – Зислисом, Суваевым, и всеми‑всеми‑всеми. Я видел и знал, все, что происходило со мной сейчас, и все, что происходило со мной миллионы лет назад. И еще – я знал больше остальных, потому что был капитаном. Мозгом. Той малой сущностью, которая принимает большие решения. Без меня корабль не покорился бы и тысяче операторов с любым уровнем доступа.
У Волги кипел бой – чужие из Ядра крушили оборону «наших» чужих. И тянулись ко мне‑кораблю. Это следовало пресечь. И я начал пресекать, а экипаж меня умело поддерживал.
Штурмовики, пытающиеся атаковать капитанский бот, я прихлопнул походя, как комаров. Не так уж это было и сложно. Потом позаботился о неинициированной части экипажа – четверке, которая недавно вместе со мной взошла на борт моего личного кораблика. Все четверо станут офицерами высших ступеней в корабельной иерархии. О них стоит позаботиться… Да и Риггельд будет рад. Юльке. Это я знал точно, хотя нельзя сказать, что я проник в мысли Курта Риггельда. Скорее, я услышал его чувства.
В общем, я отрастил еще два кресла и усадил всех, чтоб не ушиблись, когда бот будет швырять на виражах. В атмосфере бот всегда швыряет. Да и перегрузки – это моему телу в биоскафандре все равно…
И – вверх, вверх, прочь от поверхности, к древнему кораблю, который теперь был мной и волжанами. Одновременно.
Крохотная пылинка – капитанский бот – молнией пронзил волжский воздух, оставляя могучий инверсионный след. Завис над носовой частью крейсера – необъятного, как планета. А потом ринулся к обшивке, словно хотел расшибиться вдребезги.
Но, конечно же, ничего со мной не случилось. Корабль втянул бот‑пылинку, как лужица ртути втягивает отдельную капельку. Втянул, и передал в область командных рубок. Кстати, мой заклятый враг Феликс Юдин сейчас занимался именно внутренним транспортом, но он не мог сделать мне ничего плохого, потому что я был им, а он – мной, а вместе мы были кораблем. Могучим звездным крейсером.
Бот достиг капитанской рубки, соприкоснулся с ее стенами и быстро слился с ними в единое целое. Изумленные Юлька, Чистяков, Смагин и Яна, не вставая из кресел, вдруг оказались вместо маленького кораблика в просторном сферическом зале, окруженном звездами и искорками вражеских кораблей.
А я окунулся в битву.
Это была славная битва.

40. Ххариз Ба‑Садж, премьер‑адмирал, Svaigh, флагманский крейсер сат‑клана.

Премьер‑адмирал сат‑клана Свайге, не отрывая глаз от экранов, откинулся в кресле.
Он понял, что умрет в ближайшее время. От боевого клина, доверенного ему Галереей, осталось всего шесть кораблей. Флагман и пять крейсеров. Четверть от первоначального числа. Ну, возможно еще мелкие боты с выносными генераторами где‑нибудь в сторонке болтаются. Хотя, нетленных всегда отличала дотошность – они уничтожали все до единого корабли противника, даже самые малые, и никогда не брали пленных.
Не в лучшем положении пребывали и союзники: Рой потерял все корабли, кроме трех; азанни распылились и понять что же осталось от их крыла не представлялось возможным; разрозненные группки кораблей цоофт еще трепыхались меж двух кинжальных вееров, но слепому было видно, что нао их сочтены.
Что касается а'йешей – Ххариз Ба‑Садж склонялся к мысли, что их силы в этой области пространства уничтожены полностью.
Исполинский корабль Ушедших безучастно висел в атмосфере, игнорируя разразившуюся вблизи Волги локальную бурю. К сожалению, не справились эксперты союза с боевыми секретами исчезнувшей расы.
У премьер‑адмирала не было даже связи с Галереей, чтобы оповестить Вершителей расы о полном провале операции по захвату и изучению техники Ушедших. Бесценная находка ускользнула из рук, хотя ее удалось коснуться. Только коснуться. А тот факт, что она оставалась заклятым врагам в качестве боевого трофея, не оставлял никаких иллюзий относительно будущего.
Будущее представлялось Ххариз Ба‑Садж мрачным.
Впрочем, лично у него и его солдат будущего просто не было.
Один из вееров нетленных развернулся к планете и ринулся в атмосферу, туда, где застыл корабль Ушедших. Остальные два перегруппировывались, чтоб с нового захода окончательно разметать недобитые остатки флотов союза.
Ххариз Ба‑Садж настроился достойно встретить смерть, прикрыл глаза, и до отказа развернул гребень. Он давно приготовил себя к этому мгновению, хотя втайне надеялся, что оно никогда не наступит.
Но смерть почему‑то медлила. Невнятное восклицание ординарца заставило его открыть глаза.
Происходило нечто странное. Корабля Ушедших больше не было в атмосфере Волги. И веера нетленных там уже не было – весь экран занимал чудовищный спиральный смерч, постепенно расползающийся вширь. А безучастный гигант, непонятным образом вознесшийся в открытый космос, занимался тем, что добивал оба веера нетленных и случайно подвернувшиеся разрозненные корабли союза.
В мгновение ока нетленных не стало – бестелесный вакуум подернулся почти физически ощутимой рябью, и тысячи светящихся черточек померкли. А потом эта призрачная рябь исчезла, и флагман основательно тряхнуло, словно он находился не в вакууме, а в атмосфере планеты.
– Мать‑глубина! – вырвалось у Ххариз Ба‑Садж. Но уже в следующее мгновение он взял себя в руки и заорал в интерком:
– Эксперты! Что происходит, огонь вам в чрево?
Физики эксперт‑подклана отозвались немедленно:
– Мы озадачены, мой премьер. Такое впечатление, что техника Ушедших способна на некоторое время менять мерность пространства. Физическое тело не в силах пережить подобное. Это удар по основам основ, и мы плохо представляем, какие нужны знания, чтобы это осуществить.
Премьер‑адмирал возбужденно задергал гребнем. Получилось! Все‑таки получилось! Ученые на борту крейсера Ушедших в последний момент сумели задействовать боевые системы. Жаль только, что удар частично пришелся по своим…
– Связь с учеными на борту этой штуковины есть?
– Нет, мой премьер. Но перед самой битвой пришла короткая депеша от премьер‑физика.
Ххариз вспылил:
– А почему я об этом ничего не знаю?
– Битва, мой премьер. Мы полагали, что уже являемся покойниками, а зачем покойникам свежая информация?
Если эксперт‑подклан счел флагманский крейсер уничтоженным, а крейсер до сих пор жив, значит произошло чудо.
Без особого напоминания эксперты странслировали злополучную депешу в адмиральскую рубку. Ххариз повернулся вместе с креслом к выросшему у самого пульта проекционному стволу.
В стволе, тяжело дыша и горбясь, возник премьер‑физик сат‑клана Вайра Т'Ромес. Он держался за бок и нервно поглядывал через плечо.
– Готово, – прозвучал чей‑то сдавленный голос из‑за пределов видимости, и Вайра пристально взглянул прямо на адмирала. Во взгляде его боролись друг с другом паника и осознание собственного смертного приговора.
– Катастрофа, мой премьер. Мы не контролируем корабль Ушедших. Его контролируют люди, и к ужасу нашему – на таком уровне, что остановить их мы не сможем. Морское чудовище всплыло из глубин и покорилось неотесанному дикарю.
Это смерть, мой премьер. Это смерть не только нашей расы, но и смерть союза. И я…
В следующее мгновение ствол потемнел и опустел – запись прервалась.
Ххариз Ба‑Садж ошеломленно перевел взгляд на обзорники – жалкие остатки объединенных сил союза беспорядочно дрейфовали вблизи двух смерчей, причем смерчи постепенно срастались в единую ненасытную пасть. Механизмы флагмана временно вверглись в ступор от встряски после применения неведомого оружия Ушедших. Только часть приборов продолжала работать – собственно, лишь поэтому адмирал и мог до сей поры наблюдать за происходящим. К сожалению, всего лишь наблюдать, без возможности вмешаться и что‑либо изменить. Чудовищный водоворот готовился засосать беспомощные осколки некогда грозных боевых армад.
А ближе всех к этой пасти держался непостижимый корабль, похожий на многократно увеличенный наконечник древнего копья. Кажется, он не боялся смерча. Абсолютно.
Да и мог ли этот гигант бояться смерча, если сам же его и породил?
Прямо на глазах у наблюдателей корабль Ушедших – или корабль людей, как теперь точнее его было называть – развернулся и канул в самый эпицентр водоворота. В жадно отверзнутую пасть неизвестности.
– Он ушел за барьер, – прокомментировали эксперты. – Мой премьер, этот корабль оперирует такими энергиями, какие союзу и не грезились. Похоже, у наших приборов не хватит регистров, чтобы оценить их хотя бы приблизительно.
Ххариз шевельнул гребнем.
– Корабль цел? Я имею в виду наш флагман.
Пауза.
– В целом – да, мой премьер. Системы входят в рабочий режим.
– Надо убираться из этой западни. Связь с уцелевшими кораблями клина есть?
– Есть.
– А с Галереей?
– С Галереей нет, мой премьер. Ретрансляторы погибли.
– Устанавливайте. Одна шестнадцатая нао вам… если только буря нас прежде не сожрет.
– Выполняем, мой премьер…
Адмирал снова поднял голову от пульта и взглянул на сросшиеся смерчи.
«Мать‑глубина, – подумал он. – Что за Левиафана мы разбудили на свою беду?»
На том месте, где еще совсем недавно плыла по орбите планета Волга, продолжал бушевать яростный водоворот.

40. Моеммиламай, угол триады, Zoopht, дворец триады, планета Цо.

Поправляя накидку, что вечно съезжала на одну сторону, интерпретатор Латиалиламай стремительно вошел в зал одного из трех.
– Надеюсь, – угрюмо прокомментировал шеф интерпретатора, – новости срочные.
В этот момент обладатель оранжевой накидки был более похож на старого кабинетного брюзгу, чем на предводителя боевых флотов цоофт.
Во дворце триады переполох не утихал уже полдня – с того самого мгновения, когда пропала связь с флотом «Степной бегун». Что там происходило? Какова судьба бесценной находки? Латиалиламай с ног сбился, пытаясь выжать из связистов рабочий канал. А шеф, едва связь прекратилась, сказал интерпретатору:
– Разбудишь, когда появятся новости.
И прикрыл пленками глаза. Ну и нервы! И это в момент, когда рушатся и складываются карьеры! Впрочем, ему ли бояться за карьеру – одному из трех?
Моеммиламай дремал на скромной старомодной циновке, по слухам сплетенной еще его прабабкой. Интерпретатор как‑то ради интереса поразглядывал ее – выглядела циновка, во всяком случае, достаточно ветхой и древней. Один из трех ее почему‑то очень любил. Говорил даже, что на ней лучше думается.
– Новости срочные, любезный Моеммиламай. Срочнее просто не бывает.
Интерпретатор всегда обращался к шефу подчеркнуто по‑гражданскому, как бы отмежевываясь от военных нравов и в целом – от военных. От рослых цоофт на входе, например, готовых в мгновение ока сжечь любого подозрительного или посягнувшего. Непонятно вообще – зачем они там торчат? Во‑первых, их всего двое, а во‑вторых охранные роботы все равно среагируют на угрозу раньше, чем живые солдаты. Наверное, размышлял Латиалиламай, это дань традиции.
Наконец шеф нахохлился и окончательно отогнал сон.
– Итак?..
– «Степной бегун» вышел на голосовую связь. Точнее, остатки «бегуна», потому что флота больше нет. Осталось четыре корабля от всего флота, от восьми восьмерок и еще трех кораблей. Все четыре – малые крейсеры, и все четыре повреждены. Командующий флотом, естественно, погиб. Руководство принял капитан крейсера «Скарабей» Адо Сапиламай – кстати, это приятель одного из моих сыновей песчаного выводка. Я его еще по военной академии знаю.
– Ситуация у Волги? – поторопил угол триады.
– По словам Адо, нетленные вскоре после посылки разведчика‑одиночки (того, которого а'йеши сожгли), предприняли массированную атаку, результатом которой явился полный разгром объединенных сил союза. Собственно, из‑за атаки нетленных и прервалась оперативная связь с флотом «Степной бегун»; а также прекратили работу закрытые каналы связи. Насколько можно судить по имеющимся данным – у союзников тоже не осталось связи с уцелевшими у Волги кораблями. Адо вышел на голосовую как только сумел наладить резервный ретранслятор и экстренный луч; понятно, что передача закодирована и защищена всеми мыслимыми способами. У нас есть некоторое время, пока союзники сумеют ее транспонировать и расшифровать. И, кстати, замечу, что наши разбитые воины оправились первыми: никто еще не успел связаться с руководством своей расы, кроме нас. Я поддерживаю постоянный контакт со связистами – едва появятся новости, они тут же становятся известны мне и другим интерпретаторам.
– Да что ты мне просо на макушку сыплешь! – сердито заклекотал Моеммиламай. – Что с кораблем Ушедших? Остальное – скорлупа! Главное давай!
– Корабль Ушедших ушел, любезный Моеммиламай, – терпеливо прощелкал интерпретатор. – Силы союза не были уничтожены полностью только потому, что вмешался крейсер Ушедших. Он развеял все силы нетленных, зацепив также своим оружием и некоторые корабли союза, случившиеся рядом. Планета Волга в результате применения этого оружия распалась – теперь это беспорядочное облако разнообразных по форме и размерам обломков. Будущий пояс астероидов – третий в этой звездной системе, кстати. Крейсер Ушедших, согласно донесениям Адо, первую фазу боя вел себя пассивно, а когда его попытался атаковать один из вееров нетленных, перенесся из атмосферы в околопланетное пространство и применил оружие. В качестве комментария: как интерпретатор считаю, что веер нетленных не собирался атаковать корабль Ушедших, а лишь попытался приблизиться.
Однако, далее. Перед самым выходом корабля Ушедших из атмосферы Волги связисты «Степного бегуна» успели перехватить с его борта короткую передачу, которую осуществили ученые Свайге. Показывать? Перевод готов.
– Не нужно. Перескажи вкратце, – бесстрастно велел Моеммиламай. Угол триады быстро менял настроение от взрывного к холодному и обратно.
– Суть сообщения такова: ведущий физик Свайге докладывал своему премьер‑адмиралу, что контроль над людьми на борту корабля Ушедших утрачен, и что корабль контролируют сами люди, причем настолько основательно, что у Свайге якобы не хватит сил, чтобы пресечь это. На этом передача была прервана.
– Какого рода оружие применил крейсер Ушедших?
Латиалиламай скорбно прищелкнул клювом:
– К сожалению, наши ученые не готовы ответить на этот вопрос. Что‑то связанное с глубинными свойствами пространства, в частности – с метрикой. Выделенная, а затем поглощенная энергия не поддается даже приблизительным оценкам – разрешающей способности приборов попросту не хватает. Как сказали физики, мы не можем измерить расстояние от Цо до светила при помощи одной лишь школьной линейки.
Моеммиламай качнул головой и нахохлился. Он ничего не сказал, и интерпретатор поспешил закончить доклад:
– После атаки, результатом которой было полное уничтожение флота нетленных и частичное – флотов союза, корабль Ушедших направился к остаткам Волги, и почти сразу ушел за барьер. Адо передал начальные треки, наши эксперты сейчас трудятся над реконструкцией полного трека, по которому мы сможем заключить куда именно направился корабль Ушедших…
– Да говори уж прямо – корабль людей, – проскрипел угол триады и досадливо хлопнул руками, как если бы это были крылья. – Пыль на ветру! Зря, зря союз от них отмахивался как от дикарей. Вот они себя и показали.
Моеммиламай на миг скрестил руки перед зобом.
– Когда собирается триада?
– Думаю, немедленно, любезный Моеммиламай. В данный момент интерпретаторы докладывают остальным углам все то же, что доложил вам я.
Предводитель флотов встал с циновки, и в зале тотчас невесть откуда материализовались четыре денщика.
– Свежую накидку, купание, легкий ужин, – не отрываясь от мыслей велел им Моеммиламай. Потом взглянул на интерпретатора.
– Когда финиширует посланный к Волге фронтальный флот?
– Думаю, он выйдет к связи на закате.
– Союзники еще не поспели?
– Адо показывает, что нет.
– Значит, на этот раз всех опередим мы. И приоритет Свайге пошатнется.
Моеммиламай вздохнул.
– Хотя, толку теперь с приоритета, если корабль обзавелся экипажем? Да еще численностью в население целой планеты?
– Волга была очень малонаселенной колонией Земли, – рискнул вставить Латиалиламай. Он мучительно пытался отследить неуловимый момент перехода от частной беседы, когда один из трех не стесняется в выражениях, к официальным заявлениям и приказам.
– А что, союзников много уцелело у Волги… агг‑гг‑г… у остатков Волги? – на ходу поправился Моеммиламай.
Интерпретатор сверился с данными в памяти информатора.
– Свайге сохранили флагман и пять крейсеров плюс несколько малых кораблей; азанни – два рейдера, включая опорный, и семь крейсеров; Рой сохранил восемь и два корабля – они у Роя все одинаковые – а от флота а'йешей остался только сильно поврежденный разведчик‑одиночка. Кстати, Адо его подобрал и оказал помощь в соответствии с кодексом союзника.
– Это хорошо, – машинально похвалил угол триады. – Полагаю, лучшего командующего для возрожденного флота «Степной бегун» нам не сыскать. Подготовь приказ, Зорк…
Невесть откуда вынырнувший секретарь поклонился, воткнул в гнездо за ушным отверстием тонюсенький штекер с коротким перышком антенны и затрещал в сторонке, транслируя данные информатору.
Латиалиламай прекрасно знал об этом давнем обычае военных – если после сражения от флота оставался хотя бы один крохотный истребитель и его пилот находил способ связаться с триадой и поведать все, что произошло, флот восстанавливался в прежней численности и под прежним названием.
– А есть ли смысл теперь торчать в системе Волги? – продолжал размышлять вслух угол триады. – А, интерпретатор?
– Получив данные непосредственно с места ухода за барьер, будет проще реконструировать трек, – без колебаний ответил Латиалиламай. – Все равно пришлось бы посылать туда исследовательский корабль.
Угол триады согласно повел шеей. Латиалиламай хотел развить мысль двумя‑тремя фразами, но тут ожил информатор на подканале. Сообщение мгновенно странслировалось в мозг всех цоофт в желтых накидках.
– О! Новости, любезный Моеммиламай!
– Что такое?
– Азанни у Вол… осколков Волги установили связь с материнской планетой. Мы утратили монополию на информацию.
– Глупо было рассчитывать на эту монополию – да мне кажется, никто на нее особо и не рассчитывал. Не так ли, интерпретатор?
Латиалиламай слегка поклонился, подтверждая мысль шефа.
– Свяжитесь‑ка с представителями азанни и выразите искреннюю готовность поделиться информацией. Авось и трек искомый быстрее вычислится. Полагаю, на подобный шаг не нужно испрашивать подтверждения у моих уважаемых родственничков и у круга – моих полномочий вполне хватит. Я правильно думаю, интерпретатор?
– Целиком и полностью согласен с вашим решением. А как быть с остальными расами?
– Тоже свяжитесь. Но – чуть позже. Сначала с азанни. И вот еще что – не стоит ждать, пока Свайге, Рой и наши дружественные ледышки самостоятельно установят связь. Предложите им оттранслировать сообщения на материнские планеты. Заработаем очки на этом жесте доброй воли. Но прежде – азанни. В первую очередь. Выполняйте!
Латиалиламай, довольный, что задача поставлена четко и недвусмысленно, тотчас преобразовал ее в короткий импульс и странслировал на остальных интерпретаторов. Слишком уж любит предводитель флотов… двусмысленности. Без них – спокойнее.
– Вот и ладно, – закруглился Моеммиламай. – Жди меня тут, я пошел купаться. Вдруг будет что срочное – беги прямо в купальню, не стесняйся.
Обладатель оранжевой накидки быстрым подпрыгивающим шагом удалился в сопровождении двух денщиков – оба выглядели важными донельзя – и скрылся за пышной драпировкой в дальнем конце огромного зала.
Латиалиламай вздохнул, и вызвал по спецканалу помощника.

41. Сойло‑па‑Тьерц, пик пирамиды, Aczanny, опорный рейдер крыла.

Щелканье пика пирамид Азанни было нетерпеливым и резким. Сойло‑па‑Тьерц сначала хотел устроить шумный разнос связистам за то, что не сумели установить связь с материнской планетой первыми, но в свете недавнего поражения отказался от этой мысли. Нужно сплачивать силы, а не толкать пошатнувшихся. Пирамида Сойло лишилась одного крыла – предстоит спасти ее от падения. Ибо падение – не есть полет, а птица должна летать. И теперь Тьерц думал, что Парящий‑над‑Пирамидами зря сердится. Его поддержка не помешала бы деморализованным воинам пирамиды Сойло.
– Конечно, решение доставить людей внутрь корабля Ушедших было ошибочным. Но тогда понять ошибочность этого решения не представлялось возможным. К тому же, решение поддержать блеф Свайге принимал не я. Я лишь следовал рекомендациям, и следовал в точности. Летящий азанни не в силах противостоять слепой буре. Пирамида Сойло приняла бой с честью, и потери у нас меньшие, чем у остальных союзников. Я, как пик пирамиды Сойло, ни в чем не могу упрекнуть своих солдат.
– Я тебя не упрекаю, Сойло, – раздраженно ответил пик пирамид Азанни. – Ситуация такова, что мы не можем быть удовлетворенными положением вещей. Впрочем, ты прав, лучше взглянуть в будущее и попытаться исправить былые ошибки. К тому же, я даже признаю, что мы недооценили людей. Они действительно непохожи на дикарей. То есть, сами‑то они похожи, но ведут себя люди совсем не как дикари.
Куан‑на‑Тьерц в центре долговременного планирования поудобнее умостился в креслонасесте и вновь обратился к пику пирамиды Сойло.
– Можно не сомневаться, что союзники немедленно вышлют значительные силы вслед крейсеру людей. Естественно, что так поступим и мы. Более того, нет сомнений, что не останутся в стороне и нетленные. Поэтому нужно из перьев вылезти, но опередить их. А желательно – и союзников. На первой фазе несомненными лидерами в притязаниях на тайны Ушедших были свайги, теперь место лидера уверенно заняли цоофт. Они первыми оправились от удара и использовали выигранное время с большой пользой. Азанни же, как это не прискорбно, снова довольствуются ролью сателлитов. Мы потерпели позорное поражение на Волге, и из воздушной ямы нужно побыстрей выбираться.
«Вещает, – подумал Сойло‑па‑Тьерц. – Будто с парадного креслонасеста в праздничный день. Куан, проснись, тебе внимает пик одной из старейших и наиболее уважаемых пирамид Азанни, а не шахтеры откуда‑нибудь из захолустья! К чему этот неуместный пафос?»
Но вслух Сойло‑па‑Тьерц произнес совсем другое, и тон при этом у него сделался в меру виноватым:
– Не думаю, что сил даже целой пирамиды Сойло хватило бы для грядущих операций.
– Несомненно, – подтвердил Парящий‑над‑Пирамидами. – Теперь в ход пойдут куда более тяжелые козыри, чем единственное крыло. Твои советники, Сойло, лучше остальных разберутся в происходящем. Так поспеши же. К кораблю людей отправлены крылья многих пирамид. Но твое присутствие все равно необходимо. Чинись и стартуй. Ибо путь неблизкий, а время дорого.
– Я понял, досточтимый пик. Мы сможем начать разгон в ближайшее время.
– Удачи. Удачи всем нам.
Куан‑на‑Тьерц отсалютовал крылорукой и отключился. Времени было в обрез. Представители союзников ожидали на приоритетном канале.

42. Роман Савельев, капитан, Homo, крейсер Ушедших.

Когда хватило сил открыть глаза, оказалось, что я лежу на полу.
– Очнулся! – облегченно сказал кто‑то. Я не сумел понять – кто.
– Рома! – надо мной склонилось чье‑то узкое лицо. Вскоре я понял кто это – Мишка Зислис. – Рома, ты как?
– Вроде цел, – пробормотал я. Разговаривать лежа было странно и я попытался сесть. Мне с готовностью помогли.
Тут оказалось, что я до сих пор раздет. Совсем. Спасибо, кто‑то хоть прикрыл рубашкой самую интересную область.
– Помогите одеться, – пробормотал я.
Помогли – Чистяков и Зислис. Я сразу почувствовал себя увереннее и лучше. Вот ведь психологические гримасы…
Я находился в большом сферическом зале; пол был совершенно прозрачными, отчего казалось, что пульт, несколько кресел, я и все, кто сгрудился около меня, парят в воздухе. А за пределами зала светили мириады звезд.
И я не отыскал ни одного знакомого созвездия.
Я вздохнул.
– Чувствую, что меня вот‑вот спросят: а что я помню? Так вот, предваряю. Помню я все. Ну, почти все. Что мы все были кораблем, и хорошо вломили зелененьким – всем без разбору. А потом куда‑то перенеслись. Правильно?
– Правильно, – подтвердил Зислис. – А потом ты упрыгал в астрал, Роман Леонидыч…
– И долго я… витал?
– Да не особенно. Вот, мы только успели отключиться и добежать из соседних рубок.
Я огляделся – знакомых лиц было много, но попадались и незнакомые.
Невозмутимый Курт Риггельд и рядом с ним Юлька отчаянная со счастливым лицом (не видать тебе сына, дядя Рома, от этой мамы…). Смагин. Яна Шепеленко. Хаецкие. Зислис. Суваев. Фломастер… как его фамилия‑то? Пере– чего‑то‑там. Не помню. А впрочем – неважно. Сержанты‑патрульные, Ханька и Яковец. Мустяца. Прокудин. Маленко из директората – единственный с достаточно высоким уровнем доступа.
Мы снова стали людьми, едва вылезли из шкафов‑скафандров, догадался я. И снова я понятия не имел как действуют механизмы моего корабля, хотя я смутно помнил, что совсем недавно повелевал ими.
И еще я помнил, что у всех нас теперь нет дома, потому что старушка‑Волга не выдержала испытания нашей мощью и раскололась на тысячи осколков.
Мы сами убили свою планету.
Во имя спасения.
– Значит, мы победили? – спросил я неуверенно.
– В том бою – да. Но сомневаюсь, что чужие оставят нас после этого в покое, – глухо сказал Зислис и похлопал себя по карманам комбинезона – зажигалку искал, что ли?.
– Значит – будут еще бои, – сказал Суваев и отстраненно улыбнулся. – Дьявольщина! Да я жду не дождусь момента, когда снова влезу в шкаф и сольюсь с этим кораблем!
Я скользнул взглядом по лицам – и понял, что с Суваевым согласны абсолютно все. Кроме Смагина, Янки, Чистякова и Юльки отчаянной, которые еще не познали всепоглощающее чувство единения с кораблем и экипажем.
– Не думаю, что ждать этого придется особенно долго… – пробормотал я.
И еще подумал, что же мне делать со знанием, которое свалилось только на меня – как на капитана.
Тяжелое это было знание.
Я снова должен выбирать. И выбор оставался прежним.
Смерть или слава. Ты был прав, отец. Нам больше не из чего выбирать. Только смерть и только слава.
Я встал и сунул за пояс бласт, который подал мне Костя Чистяков.
Вы знаете, что написано на его рукоятке.

Часть четвертая

Звезды мерцали холодно и равнодушно – далекие сгустки раскаленной материи. Им было все равно, что происходит там, куда не дотягивался их осязаемый жар. В пустых и безжизненных межзвездных провалах.
Обыкновенно там мало что происходило. Изредка мелькнет какой‑нибудь неприкаянный вселенский странник на недолгом пути к жерлу какой‑нибудь космической топки. Или тенью проскользнет одинокий звездолет – но все это редко, чрезвычайно редко. Так редко, что даже ближайшие звезды успевают забыть о прежней встрече пока произойдет новая.
Но этот случай звезды, скорее всего запомнят надолго.
Гигантский корабль в форме плоской восьмигранной призмы застыл во мраке и бестелесности вакуума – он был таким громадным, что язык не поворачивался назвать его пылинкой на ладонях вселенной. Впрочем, у звезд не было языка.
А вокруг него сгрудились тысячи кораблей помельче – самых разных. В форме торов, пяти– и семиугольников, в форме идеальных шаров, эллипсоидов, цилиндров… В отдалении роились светящиеся продолговатые коконы – их тоже насчитывалось много тысяч.
Такого столпотворения не помнили даже старейшие из звезд – тусклые багровые гиганты, чей свет несется сейчас сквозь пространство в соседних галактиках.
Разумные решали свои суматошные сиюминутные дела.

* * *

43. Михаил Зислис, старший офицер‑навигатор, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Ровно в полдень в навигационную рубку влился Курт Риггельд. Смена.
– Ну, я пошел, – с сожалением сказал Зислис и велел своему скафандру отключаться от системы.
Мир сразу поблек и сжался до жалких размеров, исчезло эйфорическое осознание собственной мощи; Зислис перестал чувствовать корабль и коллег на смене – в самых разных частях корабля. Чмокнув, разделил створки мягкий шлем, разошелся шов на груди, и по коже напоследок прогулялся прохладный вихрь.
Зислис до сих пор не понимал, почему из склизкого и влажного чрева скафандра человек выходит сухим и чистым. Но помнил, что стоит подключиться к кораблю, как понимание тут же возникает словно по мановению волшебной палочки.
Все. Он снова просто Михаил Зислис, человек без дома и родины, а вовсе никакой не старший навигатор гигантского и могучего корабля. Навигатором он становится только когда через чудо‑скафандр сливается с кораблем. Без этого – он не более чем таракан, забравшийся во внутренности компьютера.
«Жаль все‑таки, что Рома ограничил вахты… – подумал Зислис, одеваясь. – Скучно без них…»
Экипаж «Волги» (а как еще люди могли назвать корабль, которому теперь суждено стать их домом?) рвался на вахты. Независимо от уровня доступа – Рома когда‑то сравнил это с наркотиком.
Зислис нахмурился. А вдруг – правда? Он как‑то вскользь обсуждал этот вопрос с Суваевым и Фломастером, но всякий раз заступая на вахту забывал дотянуться до медотсека или биолабораторий чтоб провентилировать этот вопрос в подробностях. Конечно, по отключению от корабля Зислис позабыл бы подробности и перестал бы их понимать, но главное – результат – неизбежно остался бы в памяти. И можно было бы судить – опасно это как настоящий наркотик, или неопасно.
– Приятной вахты, Курт! – пожелал Зислис и в который раз посетовал, что не может услышать ответа. Впрочем, Риггельд не поленился активировать внешнюю акустику.
– Спасибо, Михаэль.
Больше Риггельд ничего не сказал.
Зислис вышел из рубки и шагнул на транспортную платформу. Кто‑то из транспортников, находящихся на вахте, тотчас оживил платформу и погнал ее вглубь корабля, к офицерскому сектору. Зислису даже не понадобилось ничего говорить – все знали, где живет старший навигатор.
Он снова пропустил момент прыжка. Рубку и офицерский сектор по прямой разделяли четырнадцать километров, но платформы никогда не преодолевали их полностью. Максимум – первый километр. А потом платформа вместе с пассажирами вдруг оказывалась у финиша, метров за триста, и ни разу еще Зислису не удалось отследить прыжок.
Но время экономилось.
Впрочем – что его экономить? Очередную вахту такие прыжки все равно не приблизят…
Соскочив с платформы Зислис свернул к офицерскому бару – пообедать. Еще с порога он заметил Суваева и Фломастера, сидящих в самом дальнем углу – последнее время они много общались. Оба цедили пиво и тихо что‑то обсуждали.
– Привет, заговорщики! – весело поздоровался Зислис. Легкое чувство подавленности от расставания с кораблем успело притупиться и рассеяться на задворках сознания.
Суваев коротко кивнул, насупив брови; Фломастер проворчал, словно бы нехотя:
– Здравия желаю…
Зислис вдруг понял, что они перед этим говорили о чем‑то важном, и он им своим безмятежно‑веселым тоном сбил весь настрой. Словно бы обесценил сказанные слова.
– Вы я вижу не просто так языки чешете, – уже сдержаннее добавил Зислис. – Если мешаю, могу сесть в сторонке…
– Нет уж, – буркнул Суваев. – Садись, раз пришел. Сейчас остальные подтянутся…
– Кто – остальные? – Зислис поднял брови. Без всякой задней мысли брошенное слово «заговорщики» неожиданно как нельзя точнее подошло к ситуации.
– Увидишь.
Суваев умел быть кратким.
Пожав плечами, Зислис уселся рядом с Фломастером и наугад набрал код на сервисном пульте. Не прошло и двух минут, как прилетел уставленный тарелками поднос. Кто‑то на вахте камбуз‑модуля старался сейчас для всех. Для всех, кто не на вахте. В любом из десятков разбросанных по всей «Волге» баров можно было вот так же придти, сесть за столик, набрать код и всласть пообедать. Или надуться пива.
Зислис сначала думал, что шальная волжская братия (из завсегдатаев «Меркурия») навеки обоснуется в подобных местах и на вахту их под стволом бласта не загонишь. Дудки! Таинство единения с кораблем манило всех – от Ромки Савельева с его капитанским допуском до новосаратовского дурачка Фарита с нулем на ладони. Какую работу выполнял Фарит на вахте – Зислис до сих пор не понимал, но корабль эту безгрешную душу не отвергал, принимал наравне со всеми. Что‑то в этом было глубинное, затрагивающее самые начала человеческого сознания. Даже бывшие бандиты на вахте не просто растворялись в безграничном естестве инопланетного крейсера. Они работали. Вдыхали жизнь в бортовые системы, во все, сколько их есть.
Если бы Зислис никогда не влезал в биоскафандр, он бы нипочем не поверил. Но он на себе знал: ворочать послушной мощью на вахте – неизмеримо более захватывающая штука, чем просто висеть, оцепенев, в виртуальном мире корабельной сети. Чувство долга или любые другие моральные принципы здесь ни при чем – сроду не имелось у волжских бандитов никаких моральных принципов. Просто вахта на «Волге» – сродни сексу или спиртному. Притягательно и не надоедает, если не злоупотреблять.
А злоупотреблять не позволял капитан, хотя не всем это на корабле нравилось.
Вскоре пришли Юлька отчаянная и Яна Шепеленко. Зислис, признаться, не ожидал их увидеть. Девушки молча уселись за стол, кивнув Зислису.
И вдруг Зислис начал догадываться. Суваев – старший офицер‑аналитик. Фломастер – старший канонир. Юлька – старший пилот. Яна – старший информатик. А сам Зислис – старший навигатор.
Не хватало только капитана. Высшая каста. Пятерка старших офицеров высшего ранга.
Вообще‑то на «Волге» было еще двое из старших – Прокудин и Мустяца, транспортник и сервис‑инженер. Но эти двое рангом все же пониже. По важности выполняемых задач.
– Ну, – сквозь зубы сказал Суваев, – слушайте.
«Точно, заговор», – подумал Зислис, приготовившись внимать. Он даже об обеде временно позабыл.
– Помните, я говорил, что Рома что‑то от нас скрывает?
Действительно, Суваев пару раз намекал, что уважаемый капитан не все выкладывает своим офицерам. Не то, чтобы Ромке не доверяли… Просто чувствовалось – на него что‑то давит, а делиться он почему‑то не хочет.
– В общем, дела такие: я решил пошарить в информатеке насчет влияния биоскафандров на человеческий организм. Первое – я выяснил, что раздела «влияние на человеческий организм» просто не существует. В принципе. Существует только раздел «влияние на живые организмы», причем не уточняется – белковые ли. Раздел закрыт, для доступа требуется индекс не ниже капитанского.
«Вот оно что, – понял Зислис. – Это Паша взялся бунт экипажа с невысоким доступом предотвращать… Ню‑ню.»
После первого и единственного пока боя капитан Савельев своею капитанской волей резко ограничил число вахт. Без объяснений. В рубках и дежурках, рассчитанных на десяток‑другой операторов, теперь дежурил только один. Лишь для того, чтобы поддерживать корабль в боевом, рабочем и жилом состоянии. Понятно, что лихой волжский люд только посмеялся с такого приказа. Никто из директората или молодчиков вроде Плотного и не подумал подчиниться. Биоскафандры притягивали людей не хуже, чем валериана – котов. Но вдруг выяснилось, что корабль верен капитану. И не подключает больше одного скафандра к системе. На Ромку попытались шумно наехать, но корабельные роботы живо утихомирили особо ретивых. Попробовали наехать на управление роботами – но Фломастер открыто заявил, что он и его канониры (в основном, народ из патруля, уважавший Фломастера еще со времен до нашествия инопланетян) держат сторону капитана, а кода попытались наехать и на канониров тоже, пошла срабатывать превентивная блокировка и прочая шустрая машинерия корабля. В общем, бунтарей мигом водворили в закрытый сектор, дали прочухана хорошей дозой слезогонки и оставили поразмыслить.
Уже на следующий день бунтари дали слово больше не поднимать шуму, живо установили очередность вахт и все вроде бы успокоилось. Краем уха Зислис слышал, что очередность вахт была составлена некорректно, дабы те, кто посильнее, получали доступ к биоскафандрам почаще, но корабль мгновенно выправил этот перекос. Как и раньше – ничуть не церемонясь. А поскольку практически все бандиты почему‑то были отобраны кораблем в один и тот же транспортный сектор, то и разбираться им чаще приходилось промеж собой, а значит вчерашние старатели и работяги избежали назойливого внимания с их стороны.
Свободные от вахты отирались в кабачках, пили пиво, затевали драки и мелкие разборки – но опять же в основном между собой. До крупных не доходило. Корабль не позволял.
В общем, экипаж развалился на три достаточно четко очерченных группы и на нейтральное большинство.
В первую группу входили старшие офицеры и вообще почти все с высоким доступом – бывшие звездолетчики, работники космодрома и станции наблюдения, патрульные, кое‑кто с Манифеста.
Во вторую – директорат практически в полном составе, служащие фактории и космодромные шишки. Ну, и их холуи‑подручные, неизменно прилизанные и в безукоризненных костюмах. Тут дисперсия индексов была достаточно велика – среди дармоедов всегда много умных людей.
Третью группу составляли вчерашние бандиты; как ни странно у них разброса индексов почти не наблюдалось, у всех что‑то около десяти‑двенадцати. За редким исключением. Зислис весьма радовался тому факту, что чужие, когда перевозили людей на крейсер Ушедших, у всех отобрали оружие. Бласты остались только у четверых: у Ромы Савельева, у Чистякова, у Юльки и у Смагина. Словом, у капитана и у тех, кто прибыл вместе с ним, минуя «гостеприимство» инопланетян. А соорудить оружие на месте корабль не позволял.
Впрочем, стрельбу, скорее всего, пресекли бы расторопные роботы‑невидимки.
Группа экс‑звездолетчиков была целиком поглощена кораблем. Новые возможности, новый мир по сути. На отношения волжан вне группы эта публика обращала мало внимания. Даже обосновалась она в отдельном от общежилых секторе – чуть ближе к головным рубкам.
Директорат живо восстановил былое влияние среди нейтралов, как‑то исподволь и очень незаметно устроил себе привилегированные условия жизни, установил жесткий контроль над сетью ресторанчиков и заведений увеселительного толка, которых мигом развелось по жилым секторам без счета, и вообще прибрал к рукам весь процесс синтеза пищи и предметов обихода. Звездолет «Волга» неимоверно быстро превратился в копию погибшей планеты Волга, с той лишь разницей, что здесь никому не приходилось добывать руду. И на вахты здесь ходили почти все – от Фарита до шишек из бывшего директората, вплоть до Гордяева и Черкаленко. Генерального и вице‑директора. Вчерашний старатель вне вахт вынужден был работать на тот же директорат – несмотря на практически безграничные возможности корабля в моду вошли ресторанчики с традиционной «живой» технологией приготовления блюд, всяческие полузакрытые клубы со стриптизом и полным набором классических безобразий для скучающих. В жилых секторах даже деньги начали ходить.
Бандиты из третьей группы как и прежде кое в чем сотрудничали с директоратом, кое в чем соперничали с ним, были большею частью независимы и никогда не выносили на люди свои внутренние разборки.
Нейтралы жили практически так же, как и на Волге‑планете, только тут им не грозила смерть от голода. На вахты они ходили редко, и чаще были предоставлены сами себе. Развлечения в стиле директората были им не по карману, заработать деньги было негде, а занимать мозги чем‑нибудь полезным они просто не привыкли.
Разношерстный экипаж достался капитану Савельеву и его офицерам…
Зислис убрал грязную посуду на услужливый летающий поднос и повернулся к Суваеву.
– Ты действительно считаешь, что вахты могут нам навредить? – спросил он с сомнением. – Паш, ты по‑моему тоже недоговариваешь. Как капитан.
Суваев поморщился.
– А ты полагаешь, такие психические встряски проходят бесследно? Черт побери, корабль же нас меняет! Я ежеминутно ловлю себя на том, что отдаю кораблю мысленные приказы – открыть дверь, подать платформу, включить свет, в конце концов!
– Ну и что? – не понял Зислис. – Это иногда срабатывает.
– Да народ на вахте просто тебе помогает, – фыркнул Суваев. – Гений психокинеза, е‑мое…
– О странных вещах вы рассуждаете, господа офицеры, – сказала Яна Шепеленко, внимательно разглядывая собственную руку. – Слепотой вы, господа офицеры, страдаете. В маниакальной форме.
Суваев чуть не поперхнулся пивом. Умела Янка вот так вот – просто и невозмутимо – сбить с толку. Да настолько основательно, что начинали оживать и шевелиться собственные неоформившиеся подозрения.
– Ты собственно… о чем?
Янка оторвалась от созерцания маникюра.
– Не о том вы забеспокоились. Вахты, организмы… Сейчас другого бояться следует.
– А конкретнее?
– Конкретнее? – улыбнулась Янка. – Ну, например, что директорату или молодчикам Шадрина может взбрести в голову сменить капитана, раз Рома их не устраивает.
Суваев расслабился.
– Чушь. Вспомни, как капитаном пытался заделаться я. Пока Ромка жив, корабль никому другому не подчинится.
– Вот именно, – подтвердила Яна. – Пока жив.
Повисла многозначительная тишина.
– Вот так вот, значит… – дошло наконец до Суваева. – Но ведь бандиты наши уже пробовали бунтовать…
Яна покачала головой:
– Во‑первых, тогда они еще не ставили целью убить Ромку. Во‑вторых, они не знали возможностей корабля, даже самых простых и очевидных, и еще не умели пользоваться ими.
– Что значит – еще не ставили целью убить? А теперь что – поставили?
– Да, – сказала Янка и огляделась. – Дайте мне пива кто‑нибудь. Пожалуйста.
Ей передали золотистую банку и высокий хрустальный стакан.
– Йа‑ана‑а, – изумленно протянула Юлька отчаянная. – Ты соображаешь, что несешь? Откуда ты можешь это знать?
– Я информатик. Старший информатик. Или ты забыла, а отчаянная?
– Не забыла, – сердито ответила Юлька. – Но ты сейчас не на вахте. Там ты еще могла что‑нибудь подслушать. Но что ты из этого вспомнишь сейчас?
– Я веду записи, – призналась Янка. – А потом, когда отключаюсь от корабля – изучаю их. Уже давно, если тебе интересно.
– Записи? – удивился Зислис. – А каким образом? Что, это возможно?
– Конечно. Ты можешь реализовать любое не противоречащее линии корабль‑капитан технологическое решение и вовсю пользоваться им.
– Но ведь это… По сути, это возможность надстраивать корабль! – Зислис выглядел ошеломленным. Да, в общем, он и был ошеломленным – ему никогда не приходила в голову подобная мысль. Пользоваться системами корабля – так ими все на вахте пользовались. Но создавать новые системы, специально под свои нужды… Это было смело и неожиданно, и потому казалось невозможным. Хотя – синтез различных мелких предметов, синтез пищи в конце‑концов… Чем это принципиально отличается от постройки новой работающей системы‑надстройки? Да ничем. Разве что надстройка посложнее.
– Миша, корабль еще долго будет нас удивлять, – Яна впервые с начала разговора улыбнулась.
– Ладно, – проворчал Фломастер, как и все военные – сугубый прагматик. – Это все лирика. Ты подробности давай.
– В общем, я подслушала закрытое совещание директората. Доступ к прослушиванию заблокировали вахтенные – весьма умело, надо сказать, заблокировали, но я все‑таки старший информатик. Директорат пришел к той же мысли – корабль будет считать капитаном Ромку до тех пор, пока Ромка жив. Если Ромку устранить, вполне возможно, что корабль выберет нового капитана.
– А что от этого выиграет директорат? Где гарантия, что капитаном корабль изберет кого‑то из них, а не из старших офицеров? – Фломастер еле заметно пожал плечами. – Неубедительно.
– Витя, – примирительно сказала Янка, – я только раскрываю тебе тайные планы директората, а не толкую их мысли по поводу этих планов. Директорат в курсе, как стал капитаном Ромка. Они считают, что надобно только в нужное время оказаться в нужном месте и нажать на кнопку. И все. Дальнейшее предопределено.
– Погоди, – Зислис собрался с мыслями. – А зачем директорату капитанство? Они что, плохо живут?
– Стремление к власти иррационально, – вздохнула Янка. – Пока есть кто‑то ступенькой выше, они будут упрямо лезть на самый верх. Даже если там холодно, небезопасно и есть риск свалиться. Пока большинству не по нраву ограничение вахт. Я и сама не отказалась бы подключаться почаще… Просто я верю Ромке, а они – нет.
– Интересно, – вполголоса заметила Юлька. – А нас сейчас директорат не подслушивает?
– Нет, – уверенно заявила Яна. – И лучше не спрашивайте, откуда у меня такая уверенность.
– Да, да, конечно, ты же старший информатик, – съехидничал Зислис.
Янка сердито стрельнула на него взглядом. Но смолчала.
«Но если она так говорит, – скрепя сердце признал Зислис, – значит она действительно приняла меры. Несгибаемая девочка.»
– Я пыталась понять, случаен ли выбор капитана. Честно говоря, не поняла, – продолжала Яна. – Но попутно я выяснила другое. Капитану автоматически присваивается высший индекс. А остальным – исходя из похожести на капитана. Мы стали старшими офицерами только потому, что у нас схожее с Ромкиным мышление и система ценностей. Если капитан сменится – нас тут же вышвырнут.
У Фломастера смешно вытянулось лицо; Зислис поморщился; Юлька быстро переводила взгляд с Яны на Суваева, словно не могла понять шутит Яна или не шутит. Суваев пытался сохранить бесстрастность. Достаточно успешно.
Яна Шепеленко давным‑давно приучила всех, что никогда ничего не говорит просто так, бесцельно. И никогда не говорит того, в чем сама не уверена. Не бросает слов на ветер.
– Я хотела поговорить об этом в присутствии всех – Юрки, Курта, Хаецких, этих твоих, – Яна кивнула на Фломастера, – сержантов. Но решила – сначала здесь. И еще я бы очень хотела побеседовать с капитаном. Очень бы хотела.
– Так‑так, – Фломастер упрямо выпятил челюсть. – Продолжай, Яна. Они выработали какой‑нибудь план?
– Нет. Пока нет. Но выработают, не беспокойся.
– Мы узнаем об этом?
– Постараемся.
– Постараемся, – фыркнул Фломастер. – Маловато этого, милая.
– А что они могут нам сделать? – спросила Юлька недоуменно. – Нам и Роме? Пробовали они бунтовать – роботы их живо усмирили.
– Теоретически возможна ситуация, когда на вахтах останутся только люди директората. Вдруг они сумеют обезвредить защиту?
– Корабль не подчинится, – заверил Фломастер. – Он так устроен.
– Витя, – Яна взглянула прямо в глаза канониру. – Я уже говорила, что корабельные системы можно менять. В соответствии со своими интересами. Я не могу гарантировать, что умники из директората не изобретут какой‑нибудь неожиданный фокус. И вообще, когда что‑нибудь нежелательное кажется невозможным – обыкновенно оно достаточно быстро происходит.
– Да кто у них на это способен‑то? У них же доступ максимум пятнадцать у всех! – не сдавался Фломастер.
– Ну и что – доступ? Самохвалов вполне способен на какую‑нибудь пакость. Или этот… как его… Осадчий. И вообще Яна права, – проворчал Суваев. – Лучше присматривать за директоратом. Не похожи они на дураков – видал, что в жилых секторах устроили? Я в какой‑то бар вчера зайти пытался – так у меня деньги требовать начали! Пока бармен не узнал, не пускали…
Фломастер только головой покачал.
– Ну, ладно, – примирительно сказал Зислис. – А Рома об этом знает?
– Понятия не имею, – ответила Яна. – Именно поэтому я и хотела с ним поговорить.
– Кстати, – оживилась Юлька отчаянная. – А кто‑нибудь знает зачем мы здесь торчим? Я ожидала, что Ромка начнет выбирать планету вроде Волги…
– А ты бы согласилась добровольно сойти с корабля? – чуть наклонив голову поинтересовалась Яна. Взгляд у нее сделался снисходительный. Так взрослые на детей смотрят.
Юлька пожала плечами:
– Ну… Не сейчас, наверное.
– Вот именно. Никто с корабля не сойдет. Все хотят на вахты. А Рома чего‑то ждет.
– Чужих он ждет, – пояснил Фломастер. – Дома мы дали им по загривку, но значит ли это, что чужие успокоились? Да они сил соберут и снова за нами погонятся.
– И что? – Зислис лениво шевельнул бровями и откинулся в кресле, вопросительно глядя на канонира.
– Что‑что, – буркнул Фломастер недовольно. – У капитана спрашивай.
– Мне кажется, – вмешался Суваев, – что Ромка выяснил о корабле что‑то очень важное. И теперь просто растерялся. Он не знает, что с новым знанием делать.
– Да что он мог выяснить? Что такого, до чего не смогли бы докопаться мы?
Суваев поднял на Зислиса цепкий взгляд.
– Например, то, на что хватает только капитанского доступа.
Зислис задумался. Слишком все это было сложно.
Он давно утерял первую эйфорию после погружения в сознание корабля и объединенное сознание экипажа. Он понял, что даже в слиянии с кораблем возможности оператора не безграничны, хотя и весьма велики. И еще он стал догадываться, что корабль их чему‑то учит. Но чему?
Зислис много бы отдал, чтоб узнать это. Почти все.
Кроме одного: возможности ходить на вахты. Это он бы не отдал ни за какие блага мира.

44. Александр Самохвалов, оператор сервис‑систем, инженер‑консультант директората, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

– Ну, – спросил Шадрин. – И что ты от меня хотел?
Гордяев мрачно наполнил хрустальные стаканы.
– Во‑первых, спасибо что пришел. Во‑вторых, есть парочка вопросов.
Шадрин покосился на своих торпед – молчаливых и с виду безучастных.
– Только быстро. У меня мало времени.
Гордяев тоже покосился на шадринских торпед.
– Я могу говорить при них?
– Можешь. Они немые.
– Лучше бы глухие, – проворчал Гордяев. – Впрочем, ладно. Как жизнь, Леонид? Как новое место?
– Хреново, – честно ответил Шадрин. – Пойло – не в радость. На баб и смотреть уже не могу. А эти ублюдки с доступом еще и на вахты не пускают. Жаль, не перекоцали мы их в Новосаратове, пока маза была.
Гордяев многозначительно покивал и решил брать быка за рога. Шадрин не из тех, с кем нужно предварительно полчаса болтать о погоде и ценах на самогон.
– А скажи мне, Леонид… Ты знаешь, как этот землерой стал капитаном?
Шадрин насторожился.
– Тебе‑то что?
«Ага, – подумал Самохвалов, настораживаясь. – Похоже, наши братцы‑бандиты тоже призадумались о капитанстве… Прав Гордяев. Все‑таки прав…»
– Ну, – Гордяев нарочито небрежно зашвырнул в пасть ломтик синтезированной ветчины. – Капитаны – они разные бывают. Был бы свой – глядишь, и вахты бы почаще случались…
Шадрин поиграл желваками на скулах.
– Слушай, Горец, – процедил он с неудовольствием. – Не темни, а? Спрашивай напрямую. Думал ли я с ребятами о смене капитана? Да, думал. Что еще тебя интересует? И что я получу в обмен на информацию?
Гордяев заметно оживился:
– Вот это деловой разговор! А то все эти обнюхивания, ощупывания… Детство, е‑мое.
Шадрин равнодушно поглядел на шефа директората. Белесыми глазами убийцы. Но Гордяев знал, что равнодушие это напускное. Если бы Шадрину было неинтересно, он бы просто ушел. Или вообще не приходил. А раз есть интерес – значит можно договориться. Всегда можно договориться, почти всегда.
Гордяеву была очень нужна поддержка транспортников.
– Скажи, мы на Волге плохо жили?
Шадрин не ответил. Тогда ответил Гордяев – сам себе:
– По‑моему, нормально жили. Ладили. Не цапались. Все были довольны.
– А я и сейчас доволен, – пробурчал Шадрин и могучим глотком опустошил стакан. – Ну и?
И тогда Гордяев поднял забрало.
– Давай сменим капитана.
– Как?
– А как их обыкновенно меняют?
– Не знаю, – беспечно ответил Шадрин. – Еще ни одного не менял.
– А месяц назад? Вы погулять к рубкам ходили? – Гордяев криво улыбался.
– Погулять, йопрст! Славно погуляли, до сих пор вспоминать стыдно. На рога я больше не попру, Горец. Если ты хочешь сесть в капитанское кресло, устраивай это собственными руками.
– Но ведь не даром, а Шадрон?
– Подробнее.
– Неограниченный доступ к вахте. И контроль за твоим сектором на твое усмотрение. Я не буду вмешиваться.
– Сектором? – Шадрин приподнял бровь.
– Хорошо. Не одним. Сколько тебе нужно? Два? Три? Пять?
Несколько секунд Шадрин делал вид, что размышляет.
«В самом деле, – подумал Самохвалов, изо всех сил стараясь, чтобы ничего не отражалось на лице. – А что просить? Он ведь никогда не заключал подобных сделок.»
Стало даже интересно, как Шадрин выкрутится.
– Я подумаю, – пообещал тот туманно.
Гордяев скривился. Ему явно нужен был быстрый ответ. Только более полный.
– Но в принципе ты согласен?
Шадрин вежливо улыбнулся.
– Я же сказал – подумаю.
И встал. Торпеды его мигом подобрались.
Гордяев не стал спрашивать – как долго Леонид собирается думать. Он молчал минут пять, не меньше – шаги Шадрина давно стихли за дверью директорского офиса, Самохвалов перебрался с дивана в углу ближе к шефу, а Гордяев все молчал и молчал.
– Ну? – наконец осведомился Гордяев. – Что скажешь, мыслитель?
– Он согласится, – не задумываясь предрек Самохвалов. – Не знаю на каких условиях, но согласится. Но, шеф, имейте в виду: в ключевой момент вам нужно будет внимательно отследить, чтоб Шадрин не прыгнул в капитанское кресло сам.
Гордяев задумчиво покивал, глядя куда‑то сквозь Самохвалова и сквозь дверь офиса. В пустоту за зеркалом мира.
– А скажи‑ка… – он помедлил, и в конце концов сконцентрировал взгляд на Самохвалове. – У тебя есть какое‑нибудь объяснение действиям капитана?
Самохвалов чуть заметно улыбнулся. Есть ли у него объяснение? Конечно, есть, он же мыслитель. Вот только… наверное, излишне называть это таким мощным словом. «Объяснение». Скорее, догадки, ничем, к сожалению, не подкрепленные.
– Что именно вы хотите узнать, шеф? – осторожно справился Самохвалов.
– Почему Сава ограничил вахты? Что это ему дает?
Самохвалов пожал плечами:
– Полагаю, более полный контроль над кораблем. Чем больше людей вливается в управление, тем труднее капитану держать их в узде. Другого объяснения я не вижу. И не вижу другого выхода для капитана.
– Но ведь какая‑то часть наших людей все равно заступает на вахты! Хотя, я уверен, корабль бы действовал и без этого. Какой смысл ему вообще их пускать? И потом, чего он ждет? Мы оторвались от чужих, самое время двинуть куда‑нибудь…
– Куда? – вкрадчиво спросил Самохвалов.
Шеф запнулся. А в самом деле – куда?
Он не видел никакой цели перед собой. Чем можно заняться, обладая таким кораблем? Можно воевать, но зачем? И ради чего? Можно захватывать и покорять миры, но опять же зачем? Все, о чем можно мечтать, реализуемо прямо здесь, на корабле. Для этого не нужно никуда летать и ни с кем драться.
Можно слетать к Земле…
Гордяев мрачно взглянул на своего консультанта. Тот, прищурив глаз, ел начальство взглядом.
– Черт побери! А ведь ты прав. Я не знаю что делать с капитанством! И меня привлекает в капитанстве только то, что доступ к вахтам в этом случае попадал бы под мой контроль, ну, и еще осознание того, что никого выше меня на «Волге» не останется. Но это все.
Гордяев задумался, выцедил полбокала коньяку, закусил ветчинкой и вновь обратился к Самохвалову:
– А что бы делал на месте капитана ты?
– Не знаю, шеф, – честно ответил Самохвалов. – Я убежден, что капитан знает о чем‑то таком, о чем не знаем мы. Знает только потому, что он капитан. И именно это знание диктует ему теперешнюю линию поведения. Пока этим знанием не будем владеть мы – бесполезно гадать, что капитан измыслит завтра.
Гордяев пристально смотрел консультанту в глаза.
«А ведь он снова прав, тысяча чертей! – подумал шеф директората. – Как бы все это выяснить?»
И понял, что выход есть только один.
Стать капитаном.
– Собирай директорат. – велел он голосом, в котором враз прорезались жесткие нотки. – Только Маленко не зови… И помнишь еще, что ты мне на ушко шепнул? Про подслушивание…
– Помню, – ответил Самохвалов и потянулся в карман, к коммуникатору, похожему на обычную трубку спутниковой связи.

45. Роман Савельев, капитан, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Я их вызвал на семнадцатые сутки дрейфа. Когда улеглись первые волнения среднего звена и когда угомонились бандиты, лишенные удовольствия беспрепятственно сливаться с кораблем.
Может быть, не стоило ограничивать простой экипаж? Даже не знаю…
Мы висели в космической пустоте, от ближайшей звезды нас отделяло несколько миллиардов километров. Задворки галактики, разреженный хвост спирального рукава, еще большее захолустье, чем родина человечества. Земля – по ту сторону бездны, за центром галактики, где звезд столько, что понятие «ночь» расам оттуда просто недоступно.
Там родина азанни и цоофт, разумных птичек из союза.
А здесь – глухой и забытый разумными угол. Мы первые из людей, кто забрался в космос так далеко от старушки‑Земли.
Я вздохнул.
Да, дядя Рома. Познал ты прихотливость изгибов судьбы… Был тихим и незаметным старателем с тихой и незаметной планеты. А теперь – вынужден решать. За других. Как это тяжко, оказывается…
Я не согласился устроить совет в режиме подключения к кораблю. По‑моему, правильно. Надо, черт побери, подольше оставаться человеком. И мне, и им.
Может быть, это единственный шанс.
Они входили в капитанскую рубку – парами, тройками, и никто – в одиночку. Цвет моего экипажа. Мои друзья.
Суваев и Зислис. Юлька с Риггельдом. Яна и Смагин. Хаецкие, Прокудин и Мустяца. Чистяков, Фломастер, Яковец и Ханька… Сергей Маленко из директората.
Те, кому я мог доверять. Пятнадцать человек из пятнадцати тысяч.
Жаль, нет среди них Василевского и Шумова. Первый упокоился на своей заимке еще в самом начале этой невеселой истории, а второй сгинул на необитаемой луне Волги. Возможно, он до сих пор жив. В таком случае у него неплохие шансы дотянуть до пограничных рудников Пояса Ванадия и поведать людям жутковатую историю гибели целой планеты. Если, конечно, его корабль уцелел и если у него хватит горючки.
Они садились к заранее выращенному столу – круглому, как гриб. Они были сосредоточены и серьезны.
Они ждали. Правильно ждали.
Я не мог больше решать в одиночку. Даже капитану нужен дельный совет.
– Яна, – сказал я и Шепеленко преданно на меня уставилась. Хотя, наверное, мне только кажется, что преданно. Просто посмотрела – вопросительно и не без уважения. Спасибо и на том.
– Яна! Надеюсь, ты позаботилась, чтоб нас не подслушали?
– Конечно, кэп! – Янка выглядела слегка задетой. – Даже сдублировала защиту. На всякий случай.
Я, понятное дело, тоже этим озаботился – и по секрету скажу, что капитанские возможности куда шире, чем возможности старшего информатика. Но корабль – такая странная штука, что лишний раз обезопасить себя не помешает. Он меняется, наш корабль, наш теперешний дом, меняется ежесекундно. Как живое существо.
– Хорошо, – вздохнул я. – Надеюсь, ничьи посторонние уши не кроются по углам…
Я оглядел их всех, внимательно, по очереди – сосредоточенных, спокойных, хмурящихся, невозмутимых – моих старших офицеров. Бог мой, всего месяц назад мы всего лишь ковыряли руду на Волге, шастали на утлых корабликах‑планетолетах (у кого они были) в Новосаратов за пивом и консервами, и крайне редко задумывались о том, что космос принадлежит вовсе не людям.
– Думаю, не очень ошибусь, если предположу, что у вас накопилась масса вопросов к своему капитану… который раньше ничем особенным среди вас не выделялся. Но сначала несколько вопросов задам я. Паша, – я взглянул на Суваева. – Что ты знаешь о чужих? О положении в окрестностях Земли? Ты, похоже, еще на Волге знал много больше остальных.
Суваев, не шевелясь, ответил:
– Ну, знал кое‑что. Я говорил тебе – откуда. Повторить?
– Повторить. В таком составе мы еще не собирались – вдруг кто‑нибудь пропустил подробности?
Суваев, по‑прежнему не шевелясь (оцепенел он, что ли?), начал:
– В нашей галактике хозяйничают пять рас, объединенных союзом. Они контролируют большую территорию, причем контролируют давно. Некоторое время назад они попытались распространить влияние за пределы галактики и столкнулись с ранее неизвестной расой, которую назвали «нетленными». По крайней мере, такое название закрепила за ними дедовская комп‑база. Вероятно, нетленных притащили на хвосте в нашу галактику и уже довольно долго с ними воюют.
Суваев умолк и вопросительно уставился на меня, словно бы спрашивая: «Ты это хотел услышать?»
– Спасибо. Можешь прокомментировать недавние события у Волги? Со своей теперешней точки зрения.
Суваев впервые пошевелился – чуть заметно кивнул.
– Попробую. Роясь в той самой базе я несколько раз находил ссылки на некие обломки древних артефактов, которые некогда принадлежали какой‑то могучей расе. Ныне исчезнувшей. База называла эту расу «Ушедшие», и всякий раз когда находились какие‑нибудь следы их деятельности все пять рас союза внимательнейшим образом изучали эти следы. Наверное, Ушедшие технологически намного превосходили союз. Впрочем, они могли быть и нетехнологичной расой, но высокоразвитой даже по сравнению с союзом и нетленными. Когда чужие притащили нас на этот корабль, я вскоре решил, что это корабль Ушедших. По‑моему, я не ошибся. Так ведь, капитан?
– Почти, – туманно ответил я.
– Когда чужие поняли, что корабль Ушедших настроен на людей, они пытались использовать нас для изучения его тайн и секретов. Но они не подозревали, какое могущество таится в единении корабля с экипажем, и потому проиграли.
– Значит, – переспросил я, – ты полагаешь, что Ушедшие были людьми?
Суваев, по‑моему, удивился.
– Конечно! А с чего бы тогда кораблю быть настроенному на нашу нервную систему, а не, скажем, на свайгов?
Я вздохнул. Впрочем, стоит ли удивляться, дядя Рома? Вспомни – еще совсем недавно ты считал точно так же.
– Все обстоит почти так, как ты рассказал, Паша, – сказал я. – Почти так. С той лишь разницей, что Ушедшие не были людьми. Ушедших вообще никогда не было.
Над круглым, как гриб, столом воцарилась тишина. Мои офицеры уже знали все, что сейчас повторил Суваев. Мне же предстояло их убеждения разрушить.
– То есть… то есть как – не было? – нахмурился Фломастер. – Чей же это тогда корабль?
– Ничей. Чьи, к примеру, во‑он те звезды? – я указал рукой за прозрачную стену рубки. На редкие мерцающие точки.
Все невольно поглядели туда, куда я указал.
– Этот корабль не строила ни одна раса. Он не есть порождение разума, ребята. Он – порождение галактики.
– Кэп… – тихо сказала Юлька отчаянная. – В другое время я бы решила, что ты спятил.
Я усмехнулся. И объяснил:
– Представьте, что галактика – гигантский организм. Со сложнейшим внутренним миром. Так вот, наш корабль – это фагоцит галактики. Его цель – уничтожить угрозу извне.
– Нетленных? – вскинулся Суваев. Он всегда быстро соображал.
– В том числе, – подтвердил я. – На самом деле сравнение с фагоцитом не совсем корректно. Фагоцит охотится только на инородные тела в организме. Корабль же призван устранить угрозу существованию галактики. Любую угрозу, будь она внешней или внутренней.
Не было никогда никаких Ушедших. Просто, когда галактические войны достигают особенного накала и возникают предпосылки к серьезным и губительным изменениям в галактике, она устраняет угрозу каким‑либо радикальным способом. А потом на следы подобного вмешательства натыкаются разумные расы и списывают их на деятельность пресловутых Ушедших.
– Ты полагаешь, в настоящий момент существованию галактики что‑нибудь угрожает? – с сомнением протянула Яна Шепеленко и переглянулась со Смагиным. – А что именно, если это тоже не секрет?
Я пропустил это «тоже» мимо ушей. Пусть. Не время сейчас.
– Полагаю – да, угрожает. Или станет угрожать спустя какое‑то время. Скорее всего, это затянувшийся конфликт между союзом и нетленными. И те, и другие достаточно сильны, чтобы разносить в пыль планеты и гасить звезды. К этому, похоже, все и идет. А галактике это не нравится.
– Тем не менее, первую планету в пыль разнесли не нетленные, не союз, а именно мы, фагоциты, – проворчал Фломастер, теребя застежку комбинезона. Я почему‑то подумал, что на его комбинезоне очень не хватает погон. – Причем, свою собственную планету разнесли. Вот ведь ирония судьбы, а кэп?
Мишка Зислис, старший навигатор, поднял руку, будто школьник на уроке.
– Рома, а что дальше‑то? Как мы можем помочь галактике? Перебить нетленных и разгромить союз, так, что ли? А по силам ли это нам?
– С таким кораблем – по силам, – без колебаний ответил Фломастер. – Это я тебе как канонир говорю.
Народ загалдел, и меня это страшно порадовало. Галдят – значит им есть что сказать…
– Ребята, – я повысил голос. – Затем я вас и собрал. Я в общем представляю какова наша цель – корабль сумел вдолбить мне это в голову. Но я понятия не имею как этой цели достичь. Вот в этом‑то все и дело.
Галдеж враз прекратился.
– И поэтому ты пассивно ждешь? – голос Яны Шепеленко прозвучал уже в полной тишине.
– Я все это время общался с той частью корабля, которая открыта только капитану. Я искал ответ.
– И не нашел? – словно бы не веря спросил Костя Чистяков.
– Нет.
– Хорошо, – Суваев хлопнул ладонями по столу. – Давай порассуждаем.
Я мысленно рассмеялся. Мне удалось расшевелить их! Давайте, ребята, давайте! У меня уже мозги пухнут…
– Что должно произойти в ближайшее время? – продолжал Суваев.
– Наверное, снова появятся чужие, – предположил Курт Риггельд и переглянулся с Юлькой. – Только их будет больше, чем у Волги, – уже увереннее добавил он.
– Правильно, – азартно кивнул Суваев. – Причем, скорее всего это будут снова и союз, и нетленные. А значит – новая свалка. Раз наш главный вояка уверяет, что и при таком раскладе мы сумеем исправно накидать зелененьким (а у меня есть все основания доверять нашему главному вояке и собственным ощущениям), значит мы постараемся им исправно накидать. Собственно, если галактика боится межзвездной войны, то мы можем в одном бою уничтожить множество кораблей союза и нетленных. А без кораблей не очень‑то повоюешь! Чем не выход?
– Мыслитель, – фыркнула Яна. – Стратег. Корабли можно построить. Несколько лет – и драка возобновится. А для галактики несколько лет – это даже не миг.
– Значит, нужно жечь планеты союза, – пожал плечами Суваев. – Уничтожить технологию к чертовой матери. Чтоб никто не мог построить кораблей.
– Планеты, говоришь, жечь? – сквозь зубы процедил Валентин Хаецкий. – А ты к этому готов, Паша? Жечь населенные планеты?
Суваев осекся. Подумал. И ответил:
– Не знаю…
– Вот именно, – пробурчал Хаецкий. – Не знаю. И я тоже не знаю.
– Да что вы все драматизируете! – всплеснула руками Юлька и встала, с грохотом отодвинув кресло. – Планеты жечь… Готов‑не готов… Как дети, прямо. Еще ведь ничего толком неизвестно. Да и чужие пока не объявились. Скажи, Рома?
Она с надеждой поглядела мне в лицо и что‑то внутри у меня слабо екнуло.
– А мы поэтому тут и торчим, а кэп? – встрепенулся Лелик Веригин. – Чужих поджидаем?
– Хрен они тут появятся, – мрачно предрек Ханин. – После того, что мы у Волги учинили.
– Появятся, Ханька, – тихо заверил его Фломастер. – Слишком уж лакомый кус для зелененьких такой корабль как наш. Их и жертвы не остановят.
– А меня сейчас другое волнует, – сказал вдруг Серега Маленко – человек, которого я только здесь, на корабле‑фагоците по‑настоящему оценил. – Пока чужие не появились.
Все невольно воззрились на него.
– В смысле? – уточнил Чистяков.
– Директорат тоже проводит тайное совещание. Прямо сейчас. Меня на него не пригласили, но я о нем узнал. Случайно. И, насколько мне известно, Шадрин на нем тоже присутствует. Что‑то там затевается, чую. И не думаю, что нас это хоть сколько‑нибудь обрадует.
Маленко был единственным из бывшего директората, кто входил в высший эшелон управления «Волгой». Неудивительно, что его быстро оттолкнули прежние знакомцы. И у него не осталось другого выхода – он примкнул к нам.
Хотя, иметь своего человека среди нас Гордяев, конечно же, был бы весьма рад. Только Маленко отказался. Время нынче не то… Да и возможности тоже.
– Да пусть себе проводят хоть сто совещаний, – снисходительно позволила Яна Шепеленко. – Я потом отправлю тебе распечатку, кэп… И всем могу отправить, каждому.
– А ты проверь свои системы, дорогая, – улыбнулся Маленко. – Вот, прямо сейчас проверь.
Яна вопросительно взглянула на меня, как мне показалось с легкой тревогой.
– Давай, – позволил я. – Можешь прямо с моего пульта.
Конечно, лучше бы было ей просто подключиться через биоскафандр. Но… не будет же Яна раздеваться при всех? Быстрее так, вручную, дикарскими методами.
Когда Яна оторвалась от пульта, на лице ее отражался в основном гнев.
– Как? Как, черт возьми, они это сделали?
Маленко развел руками:
– Не просто, а очень просто. Пешки затеяли драку в одном из баров. Роботы пресекли, но попутно разгромили весь бар. Там ни одного целого модуля не осталось, ни единой системы. Ремонт там, понимаешь? А директорат тем временем спокойно совещается.
– И вообще, – Маленко посмотрел на меня. – Я бы на твоем месте задумался, капитан. Ибо команда ропщет. Они уже не прочь сменить капитана.
– Я знаю, – ответил я.
Я и вправду это знал.

46. Виктор Переверзев, старший офицер‑канонир, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Фломастер тягал тяжести на тренажере и, как всегда в моменты тупых тренировок на нагрузки, думал. О разном. О том, например, что давно мечтал о таком вот тренажере. На Волге еще мечтал. Но сверкающая хромом махина раньше была ему, лейтенанту патруля на захудалой планете, просто не по карману. Дарить же подобную ценность ему никто не собирался. А даже если бы и подарил – куда бы лейтенант ее поставил? Она бы в квартиру не влезла даже в том случае, если бы Фломастер выбросил всю мебель. А здесь, на корабле – пожалуйста… Реализуются все мечты, нужно только суметь представить этот самый тренажер. Знать, как он устроен. Фломастер знал. И – мог спокойно выделить под тренажерную просторный зал. Никого не стесняя и ни у кого не испрашивая разрешения.
Потом мысли экс‑лейтенанта перескочили на бывшего шефа – полковника Ненахова, который пытался трусливо удрать с Волги на кораблях директората вместо того, чтобы руководить безнадежной, в общем‑то, обороной от чужих. Интересно, будучи еще молодым и безусым лейтенантом, он тоже попытался бы удрать?
«Вряд ли он повел бы себя иначе, – подумал Фломастер. – Гниль – она и есть гниль, в любом возрасте.»
Очень хотелось верить, что сам Фломастер не изменился бы даже дослужившись до полковника.
Впрочем, полковником патруля ему уже никогда не стать. Он поднялся над всем этим. Благодаря Ромке и кораблю‑фагоциту.
Фломастер часто вспоминал первый и пока единственный бой «Волги» с армадой пришельцев. Мощь, безграничная мощь, покорная и отзывающаяся на малейшее шевеление мысли – ни с чем не сравнимое ощущение. Наземные стычки с десантом инопланетян на космодром теперь представлялись чем‑то далеким и до невозможности глупым.
А все‑таки крупно прокололись зелененькие, экспериментируя с людьми и биоскафандрами на борту фагоцита! Выпустили на свои головы джинна из бутылки!
Приятно быть джинном. Даже сознавая, что могущество твое – даренное. Пусть даже и заслуженно даренное.
Жим, еще жим…
– Шеф!
Фломастер отвлекся, дожал тяги и встал с топчанчика, до странности похожего на зубоврачебное полукресло‑полудиван.
– А?
Перед ним стоял Валера Яковец в хрустком комбезе нового образца – Янка Шепеленко тряхнула пристрастиями и за какой‑то час разработала форму всему экипажу. Вероятно, в ней дремал незаурядный модельер.
– В одном из жилых опять была заварушка, – сообщил Яковец.
Фломастер вздохнул. Что‑то часто последнее время экипаж буянит… Дал бы Рома им вахт побольше, чтоб успокоились, так нет же, еще урезает. Псих.
Впрочем, ему виднее, капитан есть капитан.
– Никого не сломали?
– Сломали, шеф. Застрелили. Четверых.
Фломастер уронил полотенце.
– То есть, как застрелили? Из чего?
– Из бласта.
Оставалось только остолбенеть, что Фломастер поневоле и проделал.
– Так, – сказал он, лихорадочно размышляя. – Наши четыре на месте?
– Да, я проверил.
– А те, что в загашнике?
– Загашник нетронут.
– Значит, кто‑то еще протащил через чужих оружие…
Новость была паршивая – пока у буйной и неуправляемой в сущности толпы на борту «Волги» не имелось оружия, с ней еще можно было с грехом пополам ладить. Особенно в свете подозрительных маневров директората. На корабле открыто пахло бунтом – прошло десять дней с момента памятного совещания в капитанской рубке. Только внимание и осторожность старшего офицерства позволяли удерживать ситуацию под контролем.
Четырежды выводились из строя охранные роботы, всякий раз новым способом, хитроумнее предыдущего. У Фломастера сложилось стойкое ощущение, что это только тренировки, проба сил. Участились стычки бандитских групп с охраной независимых заведений. Доходило до поножовщины.
Сегодня дошло и до стрельбы.
– Бласт захватили? – угрюмо спросил он Яковца.
– Три штуки. Остальные – нет, шадринская братва рассосалась мгновенно.
– Три штуки? – переспросил Фломастер, холодея. – И это не все?
Он полагал, что всплыл один‑единственный бласт, невесть как спрятанный от чужаков из союза. И он, как выяснилось, жестоко ошибался.
– Вот, полюбуйся, – Яковец извлек из кармана‑кобуры новенький «Витязь». – Остальные я в сейф запер…
Фломастер принял бласт, хмуро осмотрел. Действительно новенький, будто только что из сборки. Клеймо…
Ага, вот.
– Так‑так, – протянул Фломастер. – Значит, бандиты все‑таки отыскали среди волжан достойного инженера.
До сих пор невозможность выращивать на борту оружие упиралась в отсутствие специалистов. Для выращивания любой другой сколь угодно сложной техники и приспособлений специалист не требовался – корабль услужливо подсовывал все необходимые файлы и базы с данными, чертежами и расчетами.
Для того, чтобы вырастить работоспособный «Витязь» без подсказок корабля, необходим был человек досконально разбирающийся в конструкции ручных бластов. Полный специалист – таких и на Земле было не больше двух десятков, а уж на Волге… Фломастер, например, конструкцию бласта в целом представлял себе весьма смутно. Он неплохо знал механизм дозирования зарядов, потому что это была его военная специальность, и имел некоторое понятие об устройстве батарей, потому что батареи к бластам шли более‑менее стандартные.
И все. А таких микросистем в том же «Витязе» насчитывалось больше семи тысяч. Возможно ли удержать полную информацию в голове?
До сих пор Фломастер думал, что невозможно.
Но он ошибся.
– Так‑так… – протянул он и задумался. – Знаешь, что, Валера, раздай‑ка наши бласты из загашника всем, у кого индекс двадцать и выше…
У них бласты имелись в достаточном количестве: скопировать привезенные Ромой, Юлькой, Чистяковым и Смагиным было не очень трудно. Даже без информации об устройстве.
Яковец кивнул, отработанным жестом тронул висок (типа – козырнул) и выбежал.
А Фломастер снял свой комбинезон с крючка на стене и выудил из кармана коммуникатор.
– Ау! Рома? Это Переверзев… Плохие новости… Понял, иду.
Он мрачно сунул трубку в карман, натянул комбинезон и быстрым шагом направился к выходу.

47. Леонид Шадрин, оператор систем внутреннего транспорта, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Шадрин нежился в бассейне с подогретой водой, когда в его логово впустили Шкворня. Шадрин сделал вид, что ничего не замечает, хотя следил за бойцом сквозь прикрытые веки.
Шкворень был мелкой сошкой из когорты Пузана, но он часто приносил вести. Отовсюду. Сейчас он мялся на краю бассейна, не решаясь потревожить Большого Босса.
– Босс! – послышался голос Жженого. – Тут Шкворень приперся.
Пришлось открыть глаза. На поверхности бассейна колыхались пышные клочья пахучей пены.
– Ну?
– В «Бастарде» драка была, – немедленно затараторил Шкворень. – Клыся со своими на Пузана наехать пытался. Постреляли.
– Ну и что?
– Пузана примочили. И еще двоих. Клысю тоже.
– Ну и что?
– Головастики захватили наши бласты… Четыре штуки.
Шадрин прикрыл глаза. Вот это плохо, наверное. Собственно, самому Шадрину было плевать, бластов на свои мелкие группы он мог накупить предостаточно, благо Гордяев сдержал обещание и наладил их выпуск. Не расстроила его и новость о смерти Пузана. Дурак Пузан был редкостный, давно на импульс напрашивался.
Плохо другое: капитан теперь узнает, что бласты больше на корабле не дефицит. Гордяев, небось взвоет, как свинья под ножом.
Ну и пусть себе воет. Что теперь – ребят безоружными, что ли, держать, если бласты уже есть?
– Ладно. Проваливай, – велел он Шкворню. – Кто там у вас вместо Пузана встанет? Пусть приходит послезавтра на сходку.
Шкворень кивнул и исчез.
Еще с полминуты Шадрин пролежал в теплой воде без движения, потом встал. Пена щекотно заструилась по коже, стекая. У бассейна мгновенно, будто по волшебству, появилась Аленка с халатом.
Леонид Шадрин по прозвищу «Шадрон» любил удобства. И стремился создавать их по максимуму. Для себя.
– Аленка, кофе, – скомандовал он.
Покачивая бедрами, Аленка скользнула в сторону кухни. На ней был только купальник – очень символический. Шадрин провел ее взглядом, запахнулся, завязал пояс и воткнул ноги в мягкие шлепки.
Рядом с бассейном стоял низкий столик и три кресла. Жженый, едва Шадрин уселся, поднес сигару и огонек.
Шадрин кивнул, затянулся, выпустил клуб сизого дыма.
Хорошо, так его через это самое! Если бы еще не Шкворень со своими паршивыми новостями, да не придурок‑Сава, которого Шадрин не любил еще со времен своего подъема в «Меркурии»… Совсем бы – рай.
– Давай, Жженый, водовки тяпнем, – предложил Шадрин расслаблено.
Спан, или как Жженого называли в директорате, торпеда потянулся к холодильничку, тут же, рядом с бассейном.
Шадрин только успел втащить соточку и захрустеть ее малосольным крепышом – на столе запиликал вызов. Жженый протянул ему коммуникатор.
– Мля! – вздохнул Шадрин сокрушенно. – В такой момент может звонить только один человек: этот поц из директората…
Он нажал на кнопку стопора и трубка разложилась надвое.
– Леонид? – загремел у уха голос Гордяева. – Что там твои уроды творят? Ты соображаешь? Двухнедельная работа – насмарку! Сава теперь знает, что мы вооружены!
– Ладно, не ори, – сухо сказал Шадрин. – Я ради твоих бредней не собираюсь своих ребят сдерживать. И безоружными им ходить не позволю.
Гордяев задохнулся от гнева. Но он нуждался в Шадрине и его людях, и Шадрин это прекрасно знал.
– Черт возьми, но можешь же ты быть осторожнее?
– Я осторожен, Горец. Я очень осторожен. Я вообще из логова не выхожу.
Аленка поставила перед Шадриным чашечку кофе и нахально уселась к столу, рядом со Жженым. Тот смерил ее на удивление равнодушным взглядом – раньше Жженый глядел на Аленку голодно, как зимний волчара. Совсем еще недавно.
«Похоже, он ее трахает», – подумал Шадрин совершенно не к месту.
– …сли партнер так себя ведет, начинаешь задумываться о целесообразности партнерства! – пыхтел в трубке Гордяев. Он бы еще долго пыхтел, но Шадрин его прервал:
– Слушай, Горец, не полощи мне мозги. Говори чего нужно и катись со своей ругней куда подальше.
Гордяев моментально заткнулся. Он всегда был таким: много болтал, прежде чем удавалось вытянуть из него суть. Суть обыкновенно умещалась в две‑три фразы, но времени на весь разговор уходило редко когда меньше десяти минут.
– В общем… Сегодня сбор. В четыре. В «Пальмире». Не опоздай.
– Не опоздаю.
– И этих своих… коллег позови. Я на них взглянуть хочу.
– А чего на них глядеть? – уныло протянул Шадрин. – Чай, не бабы. Да и видел ты их сто раз.
– Ничего‑ничего, здесь еще не видел. Дотошность еще никому не вредила.
– Вредила, – возразил Шадрин. – Жигана вспомни.
Но Гордяев не оценил.
– Ладно, увидимся… – буркнул он и отключился.
– Увидимся, – передразнил Шадрин. – Нужен ты мне… если б не пушечки.
Жженый глядел на него с восхищением – не то, что на Аленку.
– Ловко вы его, босс! Мордой по столу!
– Подумаешь, подвиг! – отмахнулся Шадрин. – Фрайера отшить…
Он быстро набрал номер Тазика. Дождался ответа.
– Тазик? Мое. Как оно? Ну и ладно. Горец в четыре потрещать собирает. В «Пальмире». Будет и Плотный, как без него. Ну, пока…
Столь же лаконичным получился разговор и с Плотным.
Обитатели «Меркурия» не любили без толку чесать языками.
– Сколько там натикало? – справился он у Жженого.
– Полтретьего, босс!
– Ну, давай еще по соточке, и двинем, пожалуй…
– Легко, босс!
Аленка тут же умчалась наряжаться, а Шадрин со Жженым накатили еще дважды, прежде чем идти.
У дверей своей комнаты Шадрин обернулся.
– Килограмму тоже налей, Жженый. И чтоб не окосели, ясно?
– Мы ж не лурмахи, босс! Не окосеем.
– И пушечки проверьте!
Жженый поспешно кивнул.
В «Пальмиру» они вошли в полчетвертого. Сначала Килограмм, потом Шадрин с Аленкой и последним – Жженый. Глазки у Жженого маслянисто поблескивали, но держался он прямо. Как всегда.
Они пришли вторыми – Тазик с тройкой своих ребят уже тянул «Слезку» из пузатого штофа. Сутер со здоровенным камнем на среднем пальце левой руки Тазика было видно аж со входа. При виде Шадрина Тазик подобрался, привстал, и раскинул руки в стороны. Тройка его тотчас пересела за соседний столик.
Шадрин подошел. Официант торопливо накрывал на двоих напротив Тазика.
Жженый и Килограмм уселись за столик к спанам Тазика. Закончив с сервировкой, официант убежал к ним.
– Потянем? – спросил Тазик, весело поведя бровью в сторону штофа.
– Валяй, – согласился Шадрин. – Но по одной, а то наш папочка опять расхнычется!
Тазик улыбнулся и наполнил тонкие рюмки. Он прекрасно знал, как серьезно относится Горец к совместным переговорам.
– Подумаешь, по поллитре на рыло! – протянул он с легким презрением.
– Пусть его, – вздохнул Шадрин. – Ну, будь, Тазик!
Аленке налили чего‑то липкого и сладкого.
С Тазиком у Шадрина сложились неплохие отношения. То ли схожие характеры повлияли, то ли еще что – но когда‑то они заключили договор о территориях, сферах влияния и направлениях деятельности. Договор на словах, конечно, какие бумажки у вольных людей? И ни разу договор этот не нарушался. Были, конечно, мелкие непонятки из‑за непомерной инициативы пешек, но виновные мгновенно выдавались пострадавшей стороне, выплачивалась компенсация, и дело затихало само собой. Короче, Тазик И Шадрон мирно существовали бок о бок, не мешая друг другу.
Другое дело – Плотный. Этот всегда был необуздан и своенравен, плевал на правила и авторитеты, слишком полагался на силу и недооценивал ум… В общем, Плотный Шадрина частенько заставлял хмуриться и вполголоса материться. Но не считаться с Плотным тоже было нельзя – он сплотил вокруг себя когорту таких же неуправляемых психов и представлял из себя серьезную силу на Волге. На «Волге» – тоже.
Слово за слово, пролетели полчаса. В «Пальмиру» втек прилизанный хлыщ из директората, эдакий холуй‑распорядитель. Пострелял глазками, нашарил Тазика с Шадроном и засеменил к их столику.
– Начинаем, господа! – торжественно прошептал он. – Прошу за мной!
Шадрин недоуменно оглядел зал – он не видел никого из директората, только веселящиеся компании за столиками. Хлыщ всем своим видом показывал, что предстоит выйти наружу.
«Надеюсь, недалеко пилить!» – раздраженно подумал Шадрин и встал.
– Килограмм! – велел он. – Останься с Аленкой.
Килограмм тяжеловесно кивнул. Жженый, понятное дело, увязался следом.
Они прошли в соседний бар – маленький и неприметный, без единой вывески. На пороге Шадрин остолбенел.
Зал был разгромлен. Словно толпа крепких ребят с ломиками вволю тут порезвилась. Не осталось ничего целого – только круглый стол посреди разгрома и легкие складные стулья. Стол и стулья явно принесли только что, уже после того как неведомые безумцы прекратили бесчинствовать.
За столом рассаживались бобры из директората – так и не преодолевшие страсть к официальным костюмам и галстукам деятели языка и развесистой лапши.
– Прошу! – пригласил Гордяев, единственный из директоров бывшей горнодобывающей компании «Волжская руда», кто не спешил садиться.
Плотный уже сидел с краешку.
Далеко в стороне устанавливали еще столики – для охранников. Шадрин жестом отослал Жженого; Тазик тоже.
– Поторопимся, господа, – Гордяев светски улыбался, отчего Шадрину невыносимо захотелось плюнуть в эту сияющую сахарную физиономию. – Ремонт уже начался, системы подслушивания могут восстановиться достаточно быстро…
Гордяев оглядел всех – пятерых директоров, нескольких хлыщей‑советников и тройку вольных людей – и начал:
– Итак, все мы знаем, что предстоит обсудить. В таком составе мы еще не собирались, но смею заверить, что в этом… гм… некогда уютном зале находятся только те, кто подержал идею смены капитанства на нашем замечательном корабле. Так что собственно об идее говорить не придется. Поговорим о ее реализации. Мой помощник выскажет несколько небезынтересных, на мой взгляд, мыслей.
Встал коренастый малый с красной, как помидор, рожей. Шадрин с минуту мучительно вспоминал его фамилию, которую когда‑то слышал, и вскоре вспомнил: Самохвалов. Точно, Самохвалов. Он вечно торчал около Гордяева во время переговоров – во всяком случае во время переговоров Гордяева с Шадриным он неподвижно, как манекен, отсидел в углу на диване.
– Проблема устранения кого‑либо из старших офицеров на подобном корабле упирается в несколько довольно неприятных препятствий. К счастью, даже их возможно преодолеть.
В нашем случае все упирается в управление охранными роботами, в информационную службу, которая выведывает и упреждает любые беспорядки, и вообще в то, что старших офицеров корабль слушается охотнее, чем нас, и предоставленные им возможности полнее и шире, нежели предоставленные нам. Несложные размышления приводят нас к печальному выводу, что когда хотя бы один из старших офицеров на вахте, когда он подключен к кораблю, бунт заранее обречен на провал.
Напрашивается вывод: нужно ловить момент, когда все старшие офицеры, а желательно – и их окружение с высокими индексами доступа, будет отключено от корабля. Наши же люди – напротив, будут подключены.
Обычным порядком такую ситуацию не дождаться, но ее можно и нужно создать искусственно. Естественно, потребуется некоторое время на подготовку.
Во‑первых, нам придется разжечь недовольство старшим офицерством в массах, в жилых секторах. Различными путями – можно на короткое время повредить сервис‑системы связанные, например, с питанием или с производством спиртного. Распустить слухи о полном запрете на вахты, параллельно со слухами, что верхушка пользуется доступом к биоскафандрам и кораблю неограниченно, довести людей до массовых беспорядков, и, в решающий момент потребовать встречи с капитаном и старшими офицерами лично, где‑нибудь на территории жилых секторов. Причем требовать встречи в полном составе – если все проделать правильно, они пойдут на это. Вынуждены будут пойти.
Можно попробовать спровоцировать капитана действительно на полный запрет любых вахт – и это осуществимо при правильном подходе. В этом случае охранные роботы вообще не придут на помощь капитану. Есть несколько путей…
Шадрин слушал, едва только не раскрыв рот. Черт возьми! Головастые малые все‑таки вьются около директората! Вещи, которые еще полчаса назад представлялсь пустопорожним трепом вдруг начинали казаться реальными и возможными, стоит только немного поднапрячься. Негромкий голос, исполненный уверенности и смутной гипнотической силы, звучал в зале, и дело замены капитана вдруг начало обретать черты реального последовательного плана.
Место совещания за этот вечер меняли трижды, а Самохвалов все излагал и излагал подробности и варианты будущих действий. Шадрин поневоле увлекся.
Всерьез.

48. Павел Суваев, старший офицер‑аналитик, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

В десять минут шестого Суваев чмокнул жену в щеку и выскользнул в коридор жилого сектора старших офицеров. Из каюты напротив как раз выходили Курт Риггельд и Юлька Юргенсон. Юлька улыбалась, а Курт хмурился и нервно оглаживал тяжеловесную кобуру на поясе.
Суваев тоже потрогал кобуру – уже недели три как не пустую. Капитан Савельев в который раз продемонстрировал недюжинную прозорливость, раздав своему ближайшему окружению оружие.
Беспорядки в жилых секторах экипажа начались спустя какую‑нибудь неделю после вооружения. По кораблю ползли слухи один глупее и нелепее другого, но волжане им почему‑то охотно верили; а неожиданная остановка сервис‑систем едва не вызвала взрывной голодный бунт. Двое с лишним суток Артур Мустяца провел в биоскафандре, в единении с кораблем, и вывалился из шкафа выжатый, как лимон. Как наркоман после передозировки.
Но систему он все‑таки оживил со своими обормотами‑подчиненными.
– Привет, Суваев, – поздоровалась Юлька. – На встречу?
– Ага.
Риггельд просто кивнул, и не проронил ни слова.
Втроем офицерство влезло в приветливое нутро транспортной платформы; с недавних пор платформы переделали из простых летающих и прыгающих сквозь пространство плоскостей в копии вездеходов или автомобилей – с кабиной, дверцами, сидениями. Суваеву нравилось это новшество. Тем более, что платформы продолжали исправно прыгать по кораблю, словно чудесные пассажирские блохи.
– Где сборище‑то? – недовольно поинтересовался Риггельд. – Дожились, Donnerwetter! Митинги на борту!
– В жилых… На площади, – подсказала Юлька с готовностью.
– Какой еще площади? – удивился Риггельд.
Юлька улыбнулась и потерлась щекой о его плечо.
– Ну, там зал такой есть здоровый, где Мустяца фонтан выращивал, помнишь? Вот, это место теперь площадью и называют.
– А… – дошло до Риггельда. – Фингерный зал. Знаю.
– Его расширили, кстати, – уточнил Суваев. – Площадь теперь – самое для него подходящее название. Особенно, когда фонтан запустили.
Вездеход вырулил в транспортный рукав и резко увеличил скорость. Далеко впереди мерцали габаритные огни еще одного. Полумрак рукава захлестнул кабину, и только бессмысленное свечение под лобовым стеклом, там, где полагалось находиться приборной доске, тщетно пыталось этот полумрак разогнать.
«Сейчас прыгнем», – подумал Суваев, по привычке пытаясь уловить момент перехода на финишный участок.
Насколько он знал, это еще никому не удавалось – уловить момент прыжка.
Впереди замаячило размытое пятно света – транспортный рукав вливался в пузырь‑распределитель. Здесь перекрещивались несколько рукавов. Передняя платформа как раз нырнула в это световое пятно, и оранжевые габаритные огни тотчас поблекли.
А потом вспыхнули алые пятна экстренного торможения, и с некоторым опозданием донеслись звуки выстрелов и глухой удар – передняя платформа вильнула в сторону и ткнулась в стену пузыря. Захлопали дверцы, и кто‑то закричал злым надсадным голосом, а потом снова затрещали выстрелы из бласта.
– Что такое, черт возьми! – Суваев подобрался, как ныряльщик перед прыжком. Бласт словно бы сам собой перекочевал из кобуры в руку.
Они как раз приблизились к пузырю, внешне похожему на большой стеклянный шар, в котором змеились хитроумные многоуровневые развязки нескольких тоннелей. Платформа с помятым корпусом приткнулась к неповрежденной стене пузыря, оторванная с мясом дверца валялась рядом. Внутри платформы‑вездехода сидела Яна Шепеленко, бледная, но решительная, и в руке ее мелко плясал бласт «Витязь».
– А, – сказала она с нескрываемым облегчением, – это вы…
Суваев обернулся – Юлька и Риггельд, тоже вооруженные, стояли чуть позади него.
– Что за стрельба? – поинтересовался Суваев. – Прям, как дома…
– Не знаю, – Янка качнула головой. – Мы ехали на сборище… Я, Смагин и Рома. Тут нас обстреляли – во‑он оттуда. Рома со Смагиным погнались.
– Кто стрелял‑то хоть, видели? – угрюмо спросил Риггельд.
– Не знаю. Тип какой‑то, в обычном комбезе. Шарахнул несколько раз, и наутек пустился.
Суваев внимательно глянул на увечную платформу. В лобовом стекле виднелись четыре аккуратненьких овальных отверстия.
– Кто сидел впереди? Рома?
– Ага, – Янка кивнула. – Я вообще‑то не очень рассмотрела кто стрелял. Мы со Смагиным целовались.
Суваев негодующе скрежетнул зубами.
– Е‑мое! – всплеснула руками Юлька. – Так что получается, стреляли в капитана?
– Именно так и получается, – буркнул Суваев, оглядываясь. – Куда они побежали, а?
– В рукав. Вон в тот.
– Пошли‑ка, Курт…
И Суваев со всех ног бросился в указанном направлении. Ботинки скользили по наклонному полу, гладкому, словно олимпийский лед. Курт поспешил следом, и Юлька отчаянная, конечно же, не пожелала отсиживаться в уголке.
В рукаве было сумрачно и сухо; воздух казался ощутимо плотным, словно давление здесь было выше, чем в пузыре‑развязке. Вдалеке еле заметно тлели два габаритных огня быстро улепетывающей платформы и неясные силуэты людей. Люди приближались.
Суваев благоразумно вжался в стену, чтоб не маячить на фоне светлого пятна – входа в пузырь‑развязку. Риггельду и Юльке объяснять смысл ухода в сторону не пришлось – сами мгновенно убрались.
Двое в мутной полутьме рукава тотчас залегли.
– Наверное, это Ромка со Смагиным, – прошептала Юлька. – Позвать их что‑ли?
И, не дожидаясь ответа, звонко выкрикнула в бесконечную с виду трубу‑тоннель:
– Рома! Это ты?
– Юлька? – донесся искаженный эхом ответ. Суваев не без труда опознал голос капитана.
– Я, кэп! Нас трое, я, Курт и Пашка.
Вдалеке обе фигуры поднялись с гладкого пола и, пригибаясь, стремительно побежали вдоль стен рукава. Спустя пару минут Рома и Смагин, бесшумно, будто бесплотные тени, приблизились на расстояние нескольких метров.
Комбинезон Смагина с одного боку был грязен и изорван, словно его с размаху протащило юзом по дасфальту. У Ромки на щеке багровел большой продолговатый синяк. Оба держали в опущенных руках бласты – Рома стандартный «Витязь», а Смагин – усиленную модель, двухпотоковый «Гарпун».
– Ого! – сказал Суваев и присвистнул. – По вам стреляли, кэп?
– По нам, – буркнул Рома недовольно. – По кому же еще?
– Кто?
– Хотел бы я знать!
– Мальчики! – вмешалась Юлька. – А не лучше ли нам убраться отсюда? Хотя бы к платформам, а нет – так и дальше. А?
– Лучше, – безропотно согласился Рома. – Пошли.
Смагин, не проронив ни слова, двинулся прочь из рукава, в пузырь, к свету. Глаза у него были белые, совсем как в последний день на Волге, когда он нежданно‑нагадано навсегда расстался со своим кораблем.
Они приблизились к двум платформам; Янка выскочила навстречу.
– Целы? – спросила она, беспокойно глядя на кэпа и Смагина.
– Целы, – процедил капитан. – Ушел, зараза! У него платформа стояла в рукаве.
– Значит, он нас поджидал, Рома, – глухо сказал Смагин. – Точнее, наверное, даже не нас, а тебя, капитан.
– С бластом наизготовку, – добавила Янка. – Тебя пытаются сместить, капитан.
– Ты должен быть осторожнее, капитан, – с легким раздражением продолжил Рома тем же тоном. И сердито плюнул вниз, на ленту, соединяющую два рукава уровнем ниже.
Смагин тем временем спихнул увечную платформу с дороги; она, величаво кувыркнувшись, полетела куда‑то вниз, в прозрачную пропасть, к белесому дну пузыря. Следом отправилась и одинокая отломанная дверца.
– Поехали, – сказал Смагин, садясь в целую платформу. – Залезайте.
Шепеленко, Риггельд и Юлька намерились было последовать его примеру; Рома остался на месте. На ленте перед платформой. Он вынул из нагрудного кармана нечто вроде блокнота, раскрыл его и внимательно уставился на матовый экранчик. На лице его отражались досада и недоумение.
Несколько секунд все молча ждали.
– Яна, – наконец нарушил молчание капитан. – Кто у тебя сейчас на вахте? В базовом?
Шепеленко взглянула на часы.
– Жаркевич сменился… В пять. Должна Ритка Медведева заступить. А что?
Капитан продолжал глядеть на экранчик своего прибора.
– Жаркевич‑то сменился. В пять, как и положено. Но на вахту никто не заступил, базовый информатики пуст.
– Не может быть! – не поверила Янка.
Капитан раздраженно дернул плечом, решительно сел на переднее сидение платформы и звучно хлопнул дверцей.
– А у тебя в рубке, Юля?
– В пять должен заступить Хаецкий. Только не помню который. Смагин, вот, сменился, а Хаецкий заступил.
– Хаецкий не заступил, Юля. Пилотская рубка тоже пуста.
Юлька вопросительно повернулась к Смагину.
– Юра? Это как понимать?
Смагин пожал плечами:
– А как понимать? В пять меня выбросило из системы, ну, я из шкафа вылез. Хаецкого еще не было. Я еще удивился, помню: во, псих, на вахту опаздывает! Я его не стал дожидаться, все равно в пилотской работы не было…
Рома уже тащил из кармана коммуникатор. Откинул микрофон, прижал трубку к уху.
– Але! Валентин? Ты где? А Женька?
С минуту Рома внимательно слушал. Потом молча отнял трубку от уха.
– Так‑так. Хаецкий до вахты до сих пор не добрался. Он застрял, в рукаве по дороге от офицерского к рубкам. Платформа по выезду из офицерского прыгать не стала, так и тащилась обычным манером. А потом стала, в без пяти пять. И до сих пор стоит. Он звонил транспортникам, обещали разобраться…
– А транспортники, – донельзя скучным тоном констатировала Яна, – почти сплошь люди Шадрина да Юдина. Как раз тех, кто не прочь капитана сместить, насколько я понимаю.
– Раньше ты говорила, что в капитанство метит директорат, а не бандиты, – заметил Смагин.
– Да заодно они, что тут думать, – Яна пожала плечами. – Кэп, это заговор. Они пытаются отсечь нас от корабля. Проверь на всякий случай боевую.
Капитан потрогал несколько клавиш на приборе. И сердито засопел, когда разглядел ответ.
– В пять кто‑то из канониров сменился. Никто пока на его место не заступал…
– Was fuer ein Verdruss! Teufel auch! – выругался Риггельд. – Как они ловко подгадали! Наши сменяются и уходят с вахты, чтобы успеть на сбор в жилых. А заступающих тормозят транспортники! Ловко, hol's der Teufel! Das nennt man Pech haben!
– Знаешь что, Рома, – решительно произнесла Юлька. – Не стоит нам туда ехать. На сбор. Что‑то там зреет нехорошее.
– Какого же черта в нас стрелял этот олух? А? Если нас пытаются заманить и прикончить, какой смысл пугать нас по дороге? Тем самым предупреждая?
Рома с сомнением покачал головой.
– Нет, Юлька… Что‑то тут не стыкуется.
– Но ехать, – уверенно сказал Суваев, – все равно не стоит. Давайте‑ка лучше назад в офицерский уберемся, и нашим всем сообщим. Пока не поздно.
Суваев без колебаний врубил циркулярный вызов, но коммуникатор, пару раз пискнув, вдруг без видимых причин отключился. Изумленно уставившись на доселе безотказную говорилку Суваев застыл, сразу став похожим на земного Сфинкса.
– А‑а‑а… – протянул он. – Не понял?!
Рома снова потыкал ногтем в миниатюрную клавиатуру своего приборчика.
– На связи кто‑то есть, – сообщил он спустя секунду. – И даже не один – там посекторные вахты…
– Зуб даю, это доверенные директората, – Янка насупилась. – «Зуб даю» в ее устах прозвучало как‑то странно и неуместно.
– Кстати, – небрежно заметил спокойный Риггельд. – А почему мы стоим? Вроде бы, решили в офицерский возвращаться?
Рома медленно поднял голову от экранчика и обернулся к Риггельду. До капитана наконец дошло.
– Курт… Черт возьми! Они же и нашу платформу контролируют!
Смагин немедленно навалился на дверцу. С нулевым результатом.
– Поздравляю, – выдохнул он. – Мы заперты.
В тот же миг платформа плавно заскользила прочь из пузыря, но не назад, к офицерскому, а в прежнем направлении. К жилым секторам. Навстречу веселым людям из директората. Навстречу Юдину и Шадрону.
– В сторону! – рявкнул Смагин и вытащил бласт. Сухо щелкнул освобожденный импульс; Смагин из очень неудобного положения саданул по дверце ногой. Дверца открылась.
– Прыгаем! Пока ход не набрали!
Рома не менее решительно высадил переднюю дверцу и вывалился на ленту дороги. Сверху на него вывалилась Юлька. Некоторое время все по инерции скользили по гладкому покрытию, сквозь зубы ругаясь и изо всех сил пытаясь остановиться. Пустая платформа некоторое время тянула прочь, но потом замерла, безучастно шевеля незакрытыми дверцами.
– Ходу, ребята, ходу! – Суваев взял инициативу на себя. Он подтолкнул Смагина с Янкой и побежал назад, в пузырь. Риггельд, плечом к плечу с Юлькой, поспешили за ними.
– Не отставай, капитан!
Рома, с бластом в правой руке и раскрытым прибором‑блокнотом в левой, честно пытался не отстать.
– Пашка! Уйдем через ремзону, спускайся вниз, там лестница на входе в рукав должна быть! – крикнул он.
– Ага, вижу! – подтвердил Суваев.
Вдалеке, в сумрачной мгле рукава, засветилась желтая искорка, постепенно раздваиваясь. Чьи‑то зажженные фары.
– Вперед, капитан! – Риггельд замер перед скобяной архаичной лесенкой, выполненной из полупрозрачного материала, неотличимого от стен пузыря‑развязки. – Мы прикроем.
Суваев уже ссыпался вниз и наугад пинал ногой стены в поисках хода в ремзону.
– Нашел! – крикнул он обрадованно секунд через десять.
Из рукава слабо потянуло воздухом – похоже, платформа приближалась даже не одна. Сухой шелест звучал зловеще.
«Ну, попали! – подумал Суваев, пропуская капитана в ремзону. – И это самый совершенный корабль в обозримой части галактики! Фагоцит хренов! Как крысы на чайном клипере, е‑мое…»
Мысли лихорадочно скакали в голове, толкались и сменяли друг друга, словно картинки в калейдоскопе.
Риггельд скользнул в ремзону последним и с размаху захлопнул за собой дверь.
– И куда дальше? – вопросительно прошептал Суваев.
Вокруг сомкнулась кромешная тьма.
– Я знаю, куда, – тихо ответил во тьме голос капитана. Кто‑нибудь подсветить может?
Янка немедленно щелкнула химической зажигалкой и тусклый синеватый огонек бросил на лица призрачные отсветы.
Капитан снова возился со своим прибором.
– Ага, вот, – сказал он, на что‑то нажимая, и довольно хлопнул крышкой, пряча плоскую коробочку в карман.
В тот же миг участок потолка точно над головой капитана стал источать рассеянный желтоватый свет.
– Двинули! – выдохнул Рома Савельев и решительно зашагал куда‑то вглубь ремзоны. Светлое пятно послушно поползло по низкому потолку капитану вослед.
Уже через полста шагов коридор резко свернул.
«Да, – подумал Суваев уныло. – Ничего не меняется. Человек остается скотиной даже на суперкорабле. Стреляет в ближних, рвется к власти и прячется по подвалам.
Только подвалы теперь чистые. Без сырости и крыс.
Меняется только окружение. А люди остаются прежними…»
Отчего‑то Суваева не слишком обрадовал этот вывод.

49. Александр Самохвалов, оператор сервис‑систем, инженер‑консультант директората, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

– Стрелка нашли, шеф! – сказал Самохвалов, отрываясь от коммуникатора. – Только что.
– Пусть введут! – процедил Гордяев сквозь зубы. Он был мрачен, как железная звезда на инфраэкранах.
Самохвалов щелкнул пальцами.
Барс, так и не показавшись из‑за двери, впихнул в офис худого парня лет двадцати. Глаза у парня бегали, будто два таракана, застигнутых врасплох посреди обеденного стола.
Запольских поймал парня за рукав и слегка встряхнул, вынуждая встать прямо. А то он от тряски стал похож на жалкую картонную куклу.
Гордяев нервно барабанил пальцами по столу и долго не поднимал взгляд.
– Ну, – наконец осведомился он, внимательно разглядывая идеально чистый пластик, исчерканный красивыми волнистыми линиями, имитирующими текстуру какого‑то земного дерева, – можешь мне рассказать – зачем ты это сделал?
Парень беззвучно, как рыба, открывал и закрывал рот. Самохвалов глядел на него исподлобья.
«Почему всегда найдется дурак, который испортит дело? Который сведет на нет колоссальный труд по подготовке операции?»
– Ну! – заорал вдруг Гордяев не своим голосом, а потом мгновенно, одним мягким скользящим движением переместился вплотную к перепуганному юнцу. Нос к носу. Самохвалов даже не ожидал от шефа такой прыти. – Говори, дьявол тебя разрази, кто надоумил тебя стрелять в капитана?
Гордяев схватил парня за отвороты комбинезона и так энергично встряхнул, что у того звонко клацнули зубы.
– Я… я не хотел, господин директор… – захныкал виновник.
– Не хотел? – еще громче заорал Гордяев. – Откуда у тебя бласт?
– Купил… на рынке.
– Зачем?
– Я хотел ходить на вахты, господин директор. Это так… здорово. А на вахты нас пускают редко… В секторе говорят, что во всем он виноват, капитан Савельев…
– М‑да, – вздохнул Самохвалов индифферентно. – Перестарались мы малехо с подогревом общественного мнения.
Гордяев отпустил парня, сердито вернулся на место за столом и уже спокойнее спросил:
– Что ты еще мне поведашь? А, милок?
Парень облизал пересохшие губы. От него исходил ощутимый животный ужас.
– Я… Я никогда больше не буду влезать не в свои дела, – прошептал он.
– Да уж, – Гордяев брезгливо оттопырил губу. – Не будешь. Это точно.
Парень окончательно поник. Кажется он понял, что его сейчас убьют.
Гордяев жестом велел, чтобы позвали Барса.
– Позаботься о нем, – буркнул Гордяев и поморщился. – Только не измажь ничего.
Запольских тотчас врезал горе‑стрелку по шее и тот обмяк у Барса в руках. Наверное, во избежание совершенно ненужной истерики врезал.
Некоторое время шеф молчал.
– Эй, мыслитель! – позвал он Самохвалова минуты через три.
Самохвалов подобрался и с готовностью вскинул опущенную голову.
– Да, шеф?
– Что из него вытрясли ребята?
Самохвалов присутствовал при допросе. Поэтому ответить было нетрудно.
– Похоже, что он не врал, шеф. Он действительно придурок‑одиночка, вознамерившийся самолично расправиться с капитаном. Купил на рынке бласт – кстати, торговля оружием – это дело рук Плотного, то бишь Юдина. А наш герой прикинул, по какому рукаву поедет платформа капитана на встречу в жилых. Поскольку он из транспортной службы, это нетрудно было сделать, он только с вахты сменился перед покушением. Взял платформу, засел в районе развязки… и испоганил нам все дело.
Капитан и еще несколько офицеров – пятеро, кажется – увы, не пострадали. Болван этот оказался никудышным стрелком. Платформу капитан и остальные практически сразу же покинули, и скрылись в ремзоне. А это, напоминаю, сущий лабиринт под сквозным сечением. Туда только ремонтные роботы спускаются. Ребята Барса искали их – без толку. Там можно годами прятаться. Но пути к основным рубкам мы перекрыли. Кроме того, блокировали офицерский сектор. Никого из руководства сейчас нет на вахте, и можно считать, что корабль наш. Осталось понять, как оживить поисковые системы и переподчинить охранных роботов. Если мы это сделаем достаточно быстро, можно считать, что поимка капитана и его своры дело ближайшей недели.
– А что Фломастер?
– Он с десятком канониров засел в карантинном модуле, едва узнал, что в капитана стреляли. Ребята Шадрона пробовали к ним подобраться – без толку, в карантине ручное оружие помощнее бластов оказалось. Похоже, офицерство тоже зря времени не теряло, шеф. Они успели подготовить десятки помещений между рубками и жилым, успели накопить и укрыть достаточно оружия. Такое впечатление, что они предвидели нашу операцию.
– Очень может быть… – сказал Гордяев. – Сава всегда был на редкость хитрой бестией. Как и его папаша, впрочем.
Самохвалов продолжил:
– Разрозненные группы офицеров укрылись в изолированных модулях; на настоящий момент мы не имеем свободного доступа ни в один. Я распорядился перекрыть возможные пути отхода, не дай бог кто‑нибудь из них прорвется к рубкам. Операторы с максимальным доступом уже сломали первый слой системной защиты и на вахты теперь могут заступать до трех человек на десяток биоскафандров. Вшестеро выше, чем час назад, шеф.
Гордяев впервые за время разговора кивнул и впервые за сегодня слабо улыбнулся – вышла скорее гримаса, чем улыбка.
– Это хорошо, мыслитель. Я так понимаю, ты сейчас тоже заступишь на вахту?
– Конечно, шеф. Защита ломается по моей схеме.
Гордяев снова забарабанил пальцами по столу.
– Ну что же, мыслитель, – вздохнул он. – Удачи тебе. Хоть ты все не испорть… И позови Барса.
– Хорошо, шеф!
Самохвалов с трудом подавил желание щелкнуть каблуками, повернулся и вышел в холл.
– Барс! – позвал он. – Зайди к шефу.
Барс оторвал от уха трубку коммуникатора и сдержанно кивнул. А Самохвалов помчался в сервис‑центр. Туда, где ждал его биоскафандр – зыбкий мостик между реальностью скучной и реальностью волшебной.
Залог его будущего могущества.

50. Михаил Зислис, старший офицер‑навигатор, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

– Не работает! – хмуро сказал Веригин. – Зараза!
– Дай сюда…
Веригин так же хмуро протянул коммуникатор.
С виду коммуникатор казался неповрежденным. Даже светился зеленым глазок готовности. Но в телефончике таилась ничем не нарушаемая тишина – да и непохоже было вообще, что коммуникатор отсылает вызов.
Зислис неуверенно потряс непослушную трубку, постучал ею о раскрытую ладонь. С прежним результатом.
– По‑моему, нас оставили без связи, Михайло, – сказал Веригин. В голосе его сквозило уныние.
Трубка Веригина тоже молчала – они проверяли.
– Авария? – Зислис, казалось, разговаривал сам с собой. – Странно. Какая может случиться авария? Мы в пустоте дрейфуем, тут даже пыли толком нет.
– Да мало ли! – пожал плечами Веригин. – Может, причина внутри корабля, а не снаружи.
Зислис задумчиво кивнул:
– Вот тут ты прав, Лелик, как Чарлз Дарвин. Причина действительно внутри корабля. Как сказала бы Янка, зуб даю.
– Вряд ли Янка так скажет, – вздохнул Веригин.
– Говорит иногда. Редко, но все же…
– А Суваев знаешь как говорит в таких случаях? – перебил Веригин.
– Как?
– Клык на рельсу. Смешно, правда?
Зислис действительно усмехнулся.
– Что‑то я не слышал от него ничего подобного, – проворчал он. – Ты, часом, не сочиняешь, Лелик?
– Не‑а! Я слышал. Когда он Янке что‑то доказывал. Не помню что именно.
– Клык на рельсу! – Зислис фыркнул. – А что такое рельса – он хоть понимает?
Веригин опять пожал плечами:
– Ну… это какая‑то железная хрень для вагонеток с рудой. Раньше, говорят, их применяли. А в старых заброшенных выработках Пояса Ванадия и посейчас еще встречаются.
– Какой же псих полезет в старые выработки? – удивился Зислис. – Я бы не полез. Там все на соплях, того и гляди обрушится.
– Я бы тоже не полез, – задумчиво протянул Веригин. – А Суваев, небось, лазил.
– Да ну, – беспечно отмахнулся Зислис. – Не лазил он никуда. Скорее всего, накопал эту фразочку в своем легендарном дедовском компе. Или от балбесов из «Меркурия» нахватался.
– Слушай! – Веригин без предупреждения сменил тему разговора. – А стоим мы тоже из‑за этой аварии? А, Миш?
Теперь настал черед Зислиса пожимать плечами:
– А я почем знаю? Наверное. Что еще у нас не работает?
Веригин беззвучно пошевелил губами, прикидывая.
– Связь и транспорт. Впрочем, у нас больше ничего под рукой и нету.
Зислис неопределенно качнул головой, не то соглашаясь, не то выражая сомнение, и почему‑то вытащил из кобуры бласт.
– М‑да. Ну, хоть это в порядке, – сказал он, возвращая бласт в кобуру.
В тот же миг платформа дернулась. Болезненно как‑то дернулась, судорожно. И вновь встала. А потом послышался словно бы далекий топот, и еще – два выстрела. Из бласта. Один за другим.
Веригин замер, вслушиваясь. Топот стал неравномерным, словно бегущий неожиданно захромал.
– Это еще что такое? – сказал Веригин и несильно толкнул дверцу. Дверца не поддалась. – Ой! Мы заперты, Миш!
Зислис в сердцах саданул по дверце локтем – только локоть отбил.
Топот приближался; теперь стало понятно, что бегут несколько человек.
– Пошли‑ка отсюда нафиг, – забеспокоился Зислис. – Не нравится мне это…
Дверцу он все‑таки откупорил. С помощью бласта. Шаги вдалеке на миг прервались, но потом снова застучали, приближаясь. И неравномерность сохранилась где‑то в общем шуме.
Зислис выскользнул наружу; до входа в транзитный транспортный рукав оставалось с полкилометра. Они находились в секторе складских помещений (большей частью пустых), и редких сервисных дежурок. Метрах в тридцати сзади остался поперечный коридор; от соседних поперечных его отделяло километра по два.
Веригин выбрался следом за Зислисом, ловко перелезши через спинки передних сидений. Они спрятались за улегшейся на брюхо платформой и на всякий случай приготовили бласты.
Волжанин везде остается волжанином. Даже на корабле‑фагоците.
Вскоре Зислис осторожно выглянул, и разглядел вдали четыре силуэта. Двое поддерживали третьего, который заметно хромал. Свободный держался позади всех и часто стрелял куда‑то в сторону рукава.
– Да это Хаецкие! – узнал Веригин. Зислису показалось, что Лелик не очень удивился.
Теперь сухопарые фигуры пилотов‑близнецов показались знакомыми и Зислису. Один из Хаецких хромал, второй его поддерживал.
– А двое других это, небось, Прокудин и Мустяца, – предрек Веригин. Как выяснилось, попал он в самое яблочко.
У выхода из рукава мелькали неясные темные фигуры. Оттуда тоже стреляли; при звуках выстрелов бегущие рефлекторно пригибались и втягивали головы в плечи.
Когда от увечной платформы с выломанными дверцами их отделяло метров двадцать, фигуры у входа вдруг дружно снялись и рванули по следу. Веригин не выдержал, коротко выматерился, вскочил на капот платформы и принялся вовсю палить из бласта по преследователям. Зислис на капот вспрыгивать не стал, просто вытянулся в полный рост и перехватил бласт обеими руками.
При виде выскакивающих из‑за платформы людей троица с хромым запнулась; здоровый Хаецкий вскинул было руку с бластом, но в следующую секунду узнал Веригина и что‑то коротко, на выдохе прохрипел.
Замыкающий (Прокудин, великолепный стрелок ввиду дальнозоркости) был слишком занят, чтобы разглядывать Веригина и Зислиса: он, опустившись на одно колено, прицельно бил вдоль стержневого коридора.
Несколько секунд – раненого усадили за платформой у стены; а по преследователям дали такой плотный залп, что те сочли за благо немедленно залечь. Веригин тотчас спрыгнул с капота, остальные просто присели.
– Мать вашу! – оригинально поздоровался Зислис. – Это что за гвардия?
– Орлы из «Меркурия». Шадроновские рожи, – ответил Мустяца.
– А зачем?
– Понятия не имею. Но на офицеров открыта охота.
Лицо Зислиса вытянулось.
За платформу, пыхтя, спрятался Прокудин, на ходу меняя батарею в бласте.
«Много же ему пришлось пострелять!» – с уважением подумал Веригин.
– Только что стреляли в Ромку, – буркнул Прокудин. – Это бунт.
Зислис растерялся.
– Какой, к чертям, бунт? Сейчас охранные роботы примчатся – и конец бунту! Знаем, проходили.
– Не примчатся роботы, – хмуро заверил Прокудин. – В том‑то и дело.
Зислис ждал объяснений, но Прокудин высунулся и снова принялся палить из перезаряженного бласта.
– Действительно не примчатся, Миша, – сказал раненый Хаецкий, Валентин. Сказал и поморщился. – Сейчас в рубках никого нет. Корабль в сущности неуправляем. Директорат подгадал время встречи в жилых так, чтобы наших на вахтах было поменьше. Плюс привязался ко времени пятичасовой смены. Наши все сменились, но никто не заступил – транспортники придержали платформы. На вахте сейчас исключительно люди директората и бандиты‑транспортники. И они пытаются прибрать к рукам весь корабль.
– Но как? У них же не хватит доступа! – Зислис недоумевал.
– Смотря на что. На то, чтобы отыскать отрезанного от биоскафандров Ромку и убить – хватит.
– А я гадал – почему мы стоим? – пробормотал Веригин. – Так что, эта встреча в жилых – просто ловушка?
– Граждане, – вмешался Артур Мустяца, выглянув из‑за платформы. – Это все, конечно, безумно интересно, но не хотите ли вы немного пострелять? Иначе стрелять будут в нас.
С минуту вместо разговоров звучали лишь бласты.
– Черт! – с безнадегой в голосе ругнулся Прокудин. – А ведь они нас обойти могут. И обойдут. А у меня последняя батарея.
И Зислис принял решение. Раз уж бунт… Раз Ромкины бредни оказались вовсе не бреднями…
– Так, ребятки! Тут рядом схрон есть. Там можно отсидеться. Давайте‑ка за мной!
Ребяткам дважды предлагать не пришлось. Дав вдоль стержневого прощальный залп, по плотности не уступающий приветственному, все устремились за Зислисом, к близкому углу, в поперечник. Раненого Хаецкого подхватил брат, а с другой стороны – Веригин. Все старались держаться точно за горбиком неподвижной платформы.
– Что такое схрон? – на бегу поинтересовался Прокудин. – А?
– Ну, схрон, бункер. Закрытый модуль, там припасы, оружие, батареи. На всякий случай.
– Ни хрена себе! – удивился Прокудин. – Тут и такое предусмотрено? Я и не знал.
– Откуда тебе знать? Знают только шестеро. Старшие и капитан. Собственно, мы же все это и устроили.
– А далеко до твоего схрона?
– Не очень. Если Валька не ослабнет, доковыляем.
Они свернули за угол; некоторое время можно было не опасаться выстрелов в спины, но осознание того, что преследователи тоже вскочили и бегут со всех ног, заставляло наддать. Раненый в бедро Хаецкий был белый, как световая панель, но сцепил зубы и старался хромать как можно шустрее. Правая штанина у него была темная от крови и на взгляд – очень липкая.
Они успели еще раз свернуть еще до того, как из‑за угла стержневого показались молодчики Шадрона.
– Все, – успокоил Зислис. – Теперь близко.
Он свернул в последний раз и оказался в тупике.
Беглецы встали, словно к полу приклеились.
Евгений Хаецкий в сердцах пробормотал:
– Бродить, так бродить, сказал Моисей и завел всех в пустыню.
– В тупик, – поправил его Веригин. – Но имя почти совпадает…
– Умри, недостойный, – отмахнулся от него Зислис и отыскал на серебристой панели у самого пола кодовый сенсор. Приложил палец. Тотчас в глухой стене тупика чмокнула и разошлась перепонка.
– Давайте! – скомандовал он.
Повторять не пришлось.
– Надо же, – покачал головой Прокудин. – А с виду просто стена…
Изнутри Зислис мгновенно перепонку зарастил. Тем же манером. И сказал:
– Фу‑у! Давненько я так не бегал! С обороны космодрома…
Спутники недоверчиво озирались.
Им открылся достаточно просторный зал с несколькими дверьми обычного типа. У стен располагались диваны, столики, кресла, ниши со всякой всячиной. В центре зала свет был поярче, у стен – потусклее, но над некоторыми столиками горели небольшие светильники. В целом зал напоминал непомерно большой ресторан, только без стойки бара и сцены для музыкантов. Впрочем, возвышение три на три метра все же имелось, но почти все оно было занято столом и креслом. Вместе это сильно напоминало стандартный рубочный пульт.
– Не бойтесь, – успокоил Зислис. – Сюда никто не проникнет. С доступом ниже двадцати трех – только Фломастер. А больше – никто.
– А мы? – не понял сразу Веригин.
– Ну, я имел в виду, что никто не сможет открыть перепонку, – поправился Зислис. – Только капитан и пятерка старших.
– Аптечка тут есть? – озабоченно справился Евгений Хаецкий.
– Есть где‑то… Вон там, в нишах поройся, – Зислис рукой указал где искать. Веригин тут же бросился Хаецкому на помощь.
– Вот! Вот аптечка! – Мустяца метнул Хаецкому прямоугольный брикет с красным крестом – естественно, что волжане пометили синтезированные медикаменты и прочие врачебности древним и привычным символом.
Хаецкий раскрыл аптечку и склонился над братом.
Зислис устало повалился в ближайшее кресло. Прокудин уже отыскал нишу с батареями и с серьезной миной набивал карманы. Потом он нашел мощный двухпотоковый «Гарпун», одобрительно присвистнул и примерил оружие по руке.
– Вот это знатная пушка! – Прокудин поцокал языком. – Уважаю!
К Зислису присоседился Мустяца – развалился на диванчике.
– Ну и ну, Мишка! Что же, это все вы с кэпом устроили?
– Ага. После первого бунта. Я полагал, что второго уже не случится, после того как увидел в деле роботов. А вот Ромка оказался осторожнее. Зря я ему не верил!
Тут Зислис спохватился:
– Слушай, ты говорил, что по нему стреляли?
– Это Прокудин говорил. Я сам ничего не знаю. Еле смылся от своих… работничков. А по пути расспрашивать, извини, было недосуг.
– Боря! – позвал Зислис Прокудина. – Давай, колись!
Тот пошевелил бровями, поиграл морщинами на лбу, подыскивая слова, потом вздохнул и ответил:
– Короче, я услышал, что по кэпу стрелял какой‑то псих на входе в один из рукавов. Не попал. Кэп и с ним пятеро ушли в ремзону и их активно ищут.
– В ремзону? – Зислис нахмурился. – Черт! Там ни одного схрона нет!
– А где есть?
– В жилых, в офицерском несколько штук и парочка в промежутке. Ну, и около рубок еще.
Зислис обернулся к Мустяце – старшему сервис‑инженеру.
– А скажи‑ка мне, Артур, – Зислис был не на шутку озабочен. – Капитана возможно отследить в ремзоне с сервис‑вахты?
Мустяца, поджав губы, кивнул несколько раз и развел руками:
– Увы! Возможно. Особенно, если увеличить число вахтенных. А люди Гордяева занялись в первую очередь именно этим.
– Разве можно обойти Ромкин запрет? – усомнился Веригин. Он тоже пришел на разговор, когда выяснил, что Хаецкий вполне справляется с раной брата.
– В том‑то и дело, что можно. При условии, что на вахте никого с более высоким доступом нет. Если будут действовать грамотно и без задержек, запрет полностью обойдут дня за два. Едва с кораблем сольется достаточно много народу – капитану конец. Да и нам тоже.
Мустяца глубоко вздохнул.
– Такие вот пироги, чтоб его…
– М‑да. Положеньице… – Зислис попытался сообразить – есть ли у директората спецы с индексом доступа четырнадцать‑пятнадцать, способные опрокинуть капитанский запрет. И понял – что есть. Во‑первых, Самохвалов. Во‑вторых, Осадчий. В третьих, не факт, что кое‑кто из офицерского не переметнется. Все бывает… Тем более, в смутные дни.
– А кто с кэпом в ремзоне? Известно?
– Женатики наши, Риггельд и Смагин со своими драгоценными, и, видимо, Суваев.
– Риггельд и Смагин неженаты, – уточнил Зислис. – Пока.
– Вот именно – пока, – Мустяца вздохнул, как показалось Зислису – с некоторой завистью.
– Слушай, Мишка, а пожрать тут есть что‑нибудь? – спросил Прокудин. – Я с утра голодаю.
– Есть. Вон там кухня, пошуруй в холодильнике… – сказал Зислис, и осекся, потому что у кого‑то из Хаецких вдруг тренькнул вызов коммуникатора. Неправильно эдак тренькнул, нештатно, словно кто‑то игрался с несуществующими проводами: то замкнет, то разомкнет.
Валентин уже держал трубку у уха, но, видимо, она молчала, потому что он ее потряс и поколотил о ладонь, совсем как недавно Зислис. А потом замер, глядя на мигающий глазок готовности. И медленно расплылся в улыбке.
– Это пилотский код, граждане! Нас капитан вызывает!
Зислис почувствовал, как неприятная пустота в груди начинает понемногу таять.
«Интересно, – подумал он. – Я когда‑нибудь кому‑нибудь буду так же верить, как Ромке? Как своему капитану?»
А Хаецкие неотрывно глядели на мигающий глазок коммуникатора и неслышно шевелили губами в такт.
Необычное это было зрелище.

51. Виктор Переверзев, старший офицер‑канонир, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Костя Чистяков нервно ходил по карантину. Как маятник. Туда‑сюда, туда‑сюда.
Наконец Ханька не выдержал.
– Сядь, – буркнул он. – Не мельтеши.
Чистяков очнулся от невеселых раздумий, грустно поглядел на Ханина и послушно побрел к креслу.
В карантине собралось двенадцать человек.
Час назад, когда Фломастер со своими канонирами готовился отправиться на встречу в жилых, возникла непонятная заминка: Яковец уже сменился с вахты, а сменщик его, Луиш Боаморте все не появлялся. И в охранный сектор сменщик – Коля Садофьев – запаздывал. Такого на «Волге» еще не случалось. По крайней мере, в епархии Фломастера, старшего канонира. Да и абсурдным это казалось, опаздывать на вахту, куда очереди по неделе ждать приходится.
И Фломастер насторожился. Сразу сел на связь. Так, на всякий случай, послушать чего творится на корабле.
Уже через несколько минут он узнал о стрельбе в транспортных тоннелях и между офицерским и жилыми секторами. Почти сразу же Фломастера вызвали Садофьев и Боаморте, и сообщили, что застряли по пути. Платформа впервые не пожелала прыгать к финишному отрезку, тащилась себе помаленьку, а потом и вовсе встала.
Еще через минуту на связи возник Маленко, и сообщил, что капитана пытались убить, но стрелок промахнулся; а директорат и бандиты Шадрона, Тазика и Плотного тем временем перетряхивают офицерский сектор. Со стрельбой перетряхивают.
И тогда Фломастер вызвал всех своих по спецканалу и дал приказ уходить в карантинную зону. Вовремя дал: практически сразу после этого связь действовать перестала. Охота на капитана началась, и Фломастер удивлялся, почему раньше не усмотрел в действиях директората скрытого подвоха. Теперь встреча в жилых секторах выглядела тем, чем она и была: предлогом, чтобы вытащить капитана и старших офицеров из рубок, а заодно ограничить количество неугодных директорату операторов на вахтах.
До карантина добралось двенадцать человек. Сначала сам Фломастер, Ханька и Яковец; кроме них – Косовский, Семилет, Желудь, рыжий Женя Федоренко (патрульные, еще из космодромного взвода), Костя Чистяков, которого Яковец выковырял прямо из биоскафандра в информсекторе, и Эдик Шульга (в прошлом – космодромный рабочий, заправщик, ныне – канонир). Чуть позже прибежали взмыленные Садофьев (тоже бывший патрульный) и Луиш Боаморте (об этом парне Фломастер знал только, что он с Манифеста. Чем занимался прежде в Новосаратове – не спрашивал, а смуглый португал сам никогда не рассказывал). Последним появился Маленко, бледный, растрепанный и раненый в руку. И безоружный в придачу.
Итого – двенадцать человек. Десять канониров, аналитик Маленко и информатик Чистяков.
Фломастер неотлучно торчал за пультом аварийной связи. Скорее всего, напрасно торчал, потому что связью ведала сервис‑служба, полностью подчиненная директорату. Правда, старшим сервис‑инженером корабль признал Артура Мустяцу, но после стрельбы по капитану Мустяца тоже пустился в бега, и правильно сделал. Директорат же сделал все, чтобы лишить оппонентов оперативной связи.
Чего Фломастер ждал – он и сам толком не понимал. Корабль частично под контролем бунтовщиков, частично на самоконтроле, особенно по функциям высших приоритетов. Но директорат попытается свой контроль распространить как можно выше, это ежу понятно. Вряд ли они сумеют перехватить управление боевыми и охранными системами, двигателями и навигацией. Но чтобы отыскать на корабле прячущихся офицеров и вскрыть отсеченные от системы модули… Для этого не нужен особенно высокий индекс. О смене же капитана последнее время говорили достаточно – Фломастер знал чем это грозит. Прекрасно знал.
Впрочем, на крайний случай у него есть бласт. Последний довод офицера – импульс в висок. Уж лучше это, чем драпать как полковник Ненахов…
– Ну что? – спросил из кресла долговязый Яковец. – Так и будем сидеть, а?
Фломастер немедленно поднял голову.
– Ты что‑то предлагаешь?
– Надо было не в карантин, а на вахту бежать, – мрачно заметил Ханька.
– Все равно подключиться смог бы только один из нас…
– Этого бы хватило. Оживить роботов, задействовать ту милую системку со слезогонкой…
– Ерунда, – оборвал Фломастер. – Подходы к рубке наверняка давно охраняются.
– Я никого не видел, когда уходил, – Яковец не выдержал и встал.
Фломастер отвернулся.
– Конечно не видел. Не дураки же они – показываться раньше времени.
– А почему они Валерку на выходе не пристрелили? – спросил Костя Чистяков. – Бунт же вроде?
– Не знаю, – честно признался Фломастер. – Наверное, они ждали известий из жилых. Удалось ли взять капитана.
– Не стали бы капитана брать, – тихо и устало сказал Маленко. – Гордяев наверняка распорядился стрелять сразу. На поражение.
– Черт возьми! – Чистяков опять забегал туда‑сюда. Волновался, наверное. – Значит, Ромку спас слепой случай? Псих‑одиночка? Горе‑стрелок, Чепмэн сраный?
– Значит. Впрочем, мы ему спасибо сказать должны. Он капитана спугнул, и в жилые Рома уже не поехал.
Чистяков остановился, повернулся лицом в сторону кормы корабля, слегка поклонился, и недрогнувшим голосом произнес:
– Спасибо…
Маленко криво усмехнулся.
– Слышь, шеф… – пробурчал Ханька. – Негоже нам в этой норе отсиживаться. Мы ж вроде как войска. Действовать надо.
– Кто еще так думает? – спросил Фломастер.
– Я! – поднял руку Яковец.
– И я, – присоединился Федоренко.
– Да чего там, – махнул рукой Семен Желудь. – Все так думают. Дома мы от этих уродов никогда не прятались, и здесь нечего. Верно я говорю?
В карантине родился сдержанный гул, как понял Фломастер – одобрительный.
– Прекрасно. Костя, Серега, вы с нами?
Чистяков фыркнул и укоризненно поглядел на Фломастера. Вопрос явно был излишним.
– А бласт свободный есть? – поинтересовался Маленко. – Я свой так и не успел захватить…
– Найдем, – успокоил его Фломастер. – Валера, дай ему «Витязя» и парочку батарей про запас.
Яковец с готовностью полез в стенную нишу.
– Кому еще батареи нужны? Налетай!
Некоторое время народ деловито вооружался.
– Итак, – Фломастер встал и отпихнул ногой вертящееся кресло. – У меня соображения следующие. Выходим, и пробиваемся к боевой рубке; занимаем также и рубку разведки. Стрелять без колебаний. Увидел знакомую рожу, и сади из бласта промеж глаз, здесь им не фактория и не «Меркурий». Как только окажемся в рубке, я, Ханька и Яковец подключаемся к вахте, остальные прикрывают. Ну, а как подключимся, вопросы отпадут. Возражения есть?
Возражений не было.
– Тогда начали. Раньше возьмемся – моложе завершим.
И они начали. Вход в карантинную зону явно караулили снаружи, а перед самым входом расстилался здоровенный и пустой зал. Засядь по ту сторону стержневого, под навесиками, и любого выходящего можно валить на месте, и пикнуть не успеет.
Но Фломастер к этому был готов: карантин, автономный островок в теле единого корабля, имел и скрытые входы‑выходы.
Они спустились уровнем ниже, в буфер между стержневым и ремзоной. Подвал подвалом, даже высота от пола до потолка чуть меньше человеческого роста. Пришлось пригибаться. Даже малышу Боаморте пришлось.
Двенадцать решительных мужчин с бластами наизготовку пролезли под стержневым коридором, поднялись по отрощенной давным‑давно вентиляционной шахте на два уровня и выбрались в складскую зону. Их явно отследили на выходе из карантина, и послали людей на перехват, но пока те поднимались, Фломастер успел увести свое войско в лабиринт складов и засесть в одном из них. Когда отъехала в сторону широченная дверь и на пороге мелькнули подвижные силуэты, маленькое войско уже было готово к обороне.
С порога кто‑то для острастки пальнул в глубину склада, а секундой позже бандиты резво попрятались. Они прекрасно понимали, что канониры будут стрелять в ответ.
И они не ошиблись.
Но Фломастер явно заранее готовил маршрут для подобных случаев – лезть ко входу и прорываться под огнем не пришлось. Старший из канониров пробрался к боковой стене и раскрыл незамеченную никем перепонку. Яковец с Ханькой, задержавшиеся в арьергарде немного постреляли по притолокам, и бесшумно убрались за перепонку вслед за остальными.
Канониры угодили в узкий поперечник; на углу, метрах в сорока, стояли двое. Боком. Оба глядели вдоль стержневого, на вход в склад. Они только начали поворачиваться, когда прозвучали первые выстрелы. Инжекторы бластов сухо щелкали, выплевывая энергетические импульсы.
Бывшие патрульные неплохо стреляли.
Перебежка, спуск на уровень ниже. Сзади начала шуметь погоня.
Внизу канониры рассыпались около силового лифта; узкое помещение с массой перегородочек и вертикальных стоек с поперечинами идеально подходило для засады.
Минута, и первые двое преследователей осторожно сунулись в лифт; Маленко и Чистяков в тот же миг затопотали около выхода напротив лифта, изображая спешное отступление, и выскользнули во внешнее кольцо яруса, в коридор, связывающий рубки и дежурки двух соседних секторов.
Погоня купилась. Из лифта высыпала целая толпа, все в комбинезонах транспортников, а значит – бандиты.
Перестрелка была короткой и кровавой; несколько бандитов наверху не влезли в лифт и поэтому спаслись, двое успели вернуться в тесную кабинку и подняться.
У канониров убили рыжеволосого Федоренко и ранили португала Боаморте, к счастью неопасно.
Фломастер повел свое войско дальше. Вопреки ожиданиям, не стал он задерживаться и во внешнем кольце. Вскрыл при помощи бласта еще одну вентиляционную шахту, тоже старую и явно неиспользуемую, и спустился на стержневой ярус. В один из продольных боковых тоннелей, неведомо для чего предназначенных. От основных рубок их отделяло два с половиной километра по прямой. Пять‑семь минут бега.
Боковые ответвления мелькали справа и слева каждые восемьдесят‑сто метров.
Но по прямой прорваться не вышло. Уже через километр впереди кто‑то выглянул из бокового – и Фломастер тут же свернул. Влево, прочь от стержневого.
Они уходили все дальше и дальше влево, пока не уперлись в граничную стену сектора. Новый бросок вперед, и теперь уже бег вправо. Фломастер чертил в клетчатом лабиринте замысловатую ломаную линию.
Перестрелки вспыхивали еще дважды, одна по пути и одна перед боевой рубкой. Люди директората и бандиты догадывались, куда направляются канониры, и постарались перекрыть им путь.
Вот только умирать бандиты не были готовы, а у маленького отряда под предводительством Фломастера не оставалось иного способа выжить. Только прорваться в рубку.
И они прорвались. Вшестером. Фломастер, Ханька, Маленко, Чистяков, Желудь и Боаморте. Остальные легли по пути на окровавленные полы холла‑предбанника и площадки лифтов перед головными рубками.
– Шлюз! – прохрипел раненый Фломастер, отпихивая за тонкую разделительную линию мертвого уже бандита со стекленеющими глазами. Бандит был прострелен по крайней мере трижды.
Желудь бросился вручную задраивать шлюз боевой рубки. Фломастер тяжело брел к шкафам с биоскафандрами, держась за бок. Комбинезон его в этом месте был темным от крови.
Ханька, единственный из всех относительно целый, уже вскрыл биоскафандр и торопливо раздевался.
Чистяков доковылял до кресла перед пультом, но сесть не успел: вдруг коротко пискнул сигнал нештатной ситуации, по пульту пробежалась волна вспыхивающих и гаснущих огоньков, а потом все огоньки погасли, кроме одного.
Красного.
– А это еще что такое? – изумленно спросил Маленко, указывая на огромный, во всю боевую рубку, обзорник.
Фломастер на миг отвлекся.
– Это крейсер цоофт, – сказал он устало. – Черт! Значит чужие уже здесь?
Вдали, на фоне россыпи тусклых звезд, дрейфовала необъятная стая темных пятнышек. Флот чужих. На этот раз – большой флот. Просто огромный.
Еще три часа назад «Волга» была единственным кораблем на миллионы кубических километров пустоты. Теперь – лишь одним из многих.
Правда, самым большим.

52. Роман Савельев, капитан, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Каморка была тесная и пыльная, совсем как настоящий конспиративный подвал. Я даже не ожидал встретить такое запустение на своем корабле.
Оказывается, есть еще масса мест, куда не добираются наши вездесущие ужики‑уборщики.
Никогда бы не подумал. Впрочем, ужики вот‑вот замрут. Наверное. По крайней мере, я думаю – замрут.
Риггельд сидел в обнимку с Юлькой; Смагин – с Яной. Суваев сердито пялился в мою сторону, словно собирался упасть в объятия мне. Или наоборот, ждал, что упаду я. К нему. В объятия.
Действительно, стало прохладно! А будет еще холоднее… Наверное.
Дело в том, что я только что отдал команду на полный запрет всех вахт на корабле. Полный. Независимо от допуска. Сейчас, вероятно, идет перекрестная проверка и повальное отторжение людей директората от системы. Я представил Юдина, недоуменно выбирающегося из биоупаковки. С лицом ребенка, которого только что лишили долгожданной шоколадки. Причем, даже позволили шоколадку потрогать и слегка лизнуть.
– Как мы будем пробираться? – угрюмо спросил Суваев. – Это ж километров двадцать, не меньше.
– Проберемся, – буркнул я. – Как‑нибудь проберемся. Вот только… Я не знаю сколько километров до нашей цели. Может быть, и не двадцать.
– То есть? – не понял Суваев.
– Мы не пойдем к капитанской рубке. Нечего там делать – там только бандиты с бластами. И никакой надежды.
Суваев сумрачно глядел на меня.
Завидовал Суваев. Завидовал тому, что я, именно я, а не он, знаю о корабле почти все. Слишком привык он знать больше остальных со свей компьютерной базой‑выручалочкой, счастливым наследством. Суваев и не подозревал до недавнего времени о личном интерфейснике под дублированным каналом – о том самом невзрачном блокнотике, на который последние два часа ожесточенно пялились мои бравые офицеры, не решаясь спросить – что это за вещица. А ведь все явно поняли, что интерфейсник не зависит от общекорабельной связи. И что он неподвластен тем, кто в данный момент на вахте.
По‑моему, это их потрясло.
Но все же, они продолжали мне верить. Даже Суваев со своей белой завистью, похожей на чувство пятилетнего карапуза к свободе старшего брата, отправляющегося без спроса на рыбалку.
Спасибо, ребята… Без вас я бы не решился затеять то, что затеял.
– Оживить корабль не так уж трудно, Паша, – начал объяснять я. – Но только не из капитанской рубки, как это ни странно. И даже не из капитанской каюты.
– А откуда же, черт возьми? – Суваев казался растерянным, но старательно скрывающим растерянность.
– С одного из биоскафандров. Я не знаю точно с какого.
Лица у моих спутников отразили странную смесь растерянности и недоумения. Да, я бы тоже на их месте удивился.
– С одного из? Но их же десятки тысяч, кэп! Десятки, а то и сотни!
– Пока – не знаю, – поправился я. – Дело в том, что ключевой скафандр выбирается случайно. И не сейчас, а суток через двое‑трое, полагаю.
– Замечательно, – Суваев теперь глядел в сторону. – А у нас, между прочим, жрать нечего. И что хуже – пить.
– Найдем, – я беспечно взмахнул рукой. – Это же наш корабль, господа офицеры! Наш, а не Гордяева и не Юдина с Шадроном и Тазиком.
В тот же миг интерфейсник бесшумно толкнулся мне в пальцы. Неслышный никому, кроме меня, сигнал.
– Все, – объявил я. – Наш корабль – временно, конечно – просто груда инопланетного металла. Ни одна система не действует, кроме моих личных.
– А мы не задохнемся? – осведомилась Яна. В ее голосе явственно угадывалась тревога.
– Не успеем, – я улыбнулся. – Люди столько не живут.
Яна поморщилась. М‑да. Успокоил, называется. Будь поделикатнее, дядя Рома. Они ведь знают меньше тебя.
Впрочем, если начистоту, то и ты знаешь немного.
Но все же – больше их.
– Итак, – я взглянул на часы (кроме плоского тикающего кругляша «Ворскла» из прежних вещей при мне остался только бласт с памятными надписями на рукоятке). – Задача наша проста: продержаться пару дней. А потом станет понятно, где искать нужный биоскафандр.
– Вопрос! – прервал меня Риггельд, образец сдержанности. Если он прервал, значит, что нибудь важное.
– Какой вопрос?
– Если к нужному скафандру подключится кто‑нибудь посторонний. Случайно. Что тогда?
– Ничего. Корабль оживить смогу только я. Только капитан. Если я за это время погибну… Тогда даже не знаю. Либо все это навсегда останется грудой бесполезного металла, либо капитаном станет кто‑нибудь другой.
Риггельд чуть заметно кивнул.
– Чего и добивались наши орлы из директората, – проворчала Яна. – Рисковый ты мужик, Рома!
– Можно подумать, что у меня был выбор, – вздохнул я безнадежно.
– Не знаю, – Яна говорила чуть‑чуть сердито. – Я теперь ничего не знаю. Я теперь старший информатик без информации.
– Ну‑ну, – я успокаивающе развел руками. – Это крайняя мера, Янка. Я с трудом на нее решился. Кто ж знал, что на корабль попадет такой… неоднородный экипаж. У капитана обязан быть черный ход на любой случай.
– Жаль только, – глядя куда‑то в сторону изрек Смагин, – если окажется, что под черный ход был замаскирован тривиальный кингстон.
– Юра, – я провел ладонью по небритой щеке, – почему я должен вас уговаривать? Если бы я не отрубил вахты, через час нас бы обнаружили. А еще через час отловили. Ты ведь прекрасно понимаешь это?
– Понимаю, – подтвердил Смагин.
– Тогда чего бухтишь?
Смагин только пожал плечами.
– То‑то! – проворчал я себе под нос. – В общем, пока надо добраться до одной из наших заначек. Я уверен, что Гордяев зол, и что он не оставит попыток захватить нас обычными методами. Но только обычные методы мгновенно уравнивают его шансы с нашими. Теперь все фифти‑фифти, полста на полста. Плюс, некоторое наше преимущество. Корабль частично все‑таки наш.
– Это как? – все мои спутники вскинулись. И в глазах каждого расцветала надежда. Ну как было не улыбнуться им в ответ?
– Очень просто. Я не могу влиять на корабль. Никак. Но я в любой момент могу узнать, что на корабле творится. Односторонняя связь. Доступно? И, если честно, я немного покривил душой, когда сказал, что «Волга» превратилась в груду мертвого металла. Кое‑какие системы все равно действуют. Например, противометеоритная защита, например установки искусственной гравитации, например наблюдение, внутреннее и внешнее… В усеченном режиме, но все‑таки.
Очень кстати интерфейсник снова напомнил о себе. Легонько вздрогнул, словно где‑то в его кристаллической начинке один‑единственный раз сократилось крохотное сердце.
– Внутреннее наблюдение? – с легким сарказмом осведомилась Янка.
– Поберегла б ты свой яд, – посоветовала ей Юлька отчаянная. – Ей‑ей…
Янка ехидно улыбнулась и картинно поклонилась – дескать, ничего не могу с собой поделать.
– Что там, Рома? – спросил Суваев, поднимаясь. Кажется, он таки набрался мужества и решился взглянуть на интерфейсник из‑за моего плеча. Я не стал ему мешать.
И он увидел то же, что и я: проекцию с экрана одной из головных рубок. Крейсеры цоофт в гасящем режиме. Они вываливались из дыры в пространстве, из непонятного мне безмолвного ничто, один за другим, десяток за десятком, сотня за сотней.
Пришли враги. А боевые рубки «Волги» заблокированы. Уповать же на то, что противометеоритная защита совладает со слаженным ударом могучих звездных кораблей было по меньшей мере глупо.
Суваев тихо и как‑то зловеще присвистнул.
– У‑у! Кажется, ты очень вовремя отменил вахты, капитан.
– Да что стряслось‑то? – забеспокоились остальные, вставая. Даже не вставая – вскакивая.
– Чужие, – пояснил я чужим голосом. – Целая армада. Вываливаются в обычный космос пачками.
– И мы, конечно же, еще двое суток не сможем им ничего противопоставить, так капитан? – спросила Яна на удивление спокойно и холодно.
– Так.
– И даже не так, – Яна стрельнула глазами, даже в полутьме это было очень заметно. – Через двое суток мы только узнаем куды бечь, чтобы корабль оживить. Так, капитан?
– Так.
– Поздравляю, капитан!
– Спасибо, дорогая.
Как ни странно, Янкин яд подействовал на меня благотворно. Несмотря на аховую – действительно аховую ситуацию.
Как же не вовремя чужие свалились нам на головы! Или – они знали, что делают? Втихую следили за нами? Дождались, пока «Волга» останется беззащитной, и тут как тут?
Если второе – то плохо. Если первое, тогда есть надежда, что они поостерегутся наносить удар сразу. На их месте я бы сначала попробовал осторожные переговоры.
Продержимся ли мы двое суток? Вот в чем вопрос.
Янка окончательно высвободилась из согревающих объятий Смагина и шагнула ко мне. На ходу поднимая руку в вытянутым указательным пальцем. Губы ее шевельнулись, но ни слова Янка произнести не успела: на втором шаге пол ушел у нее из‑под ног и она, взвизгнув от неожиданности, навалилась грудью на край неровной дыры под лестницей. Как провалившийся в полынью конькобежец на кромку льда.
Смагин, я, Суваев и Риггельд немедленно бросились к ней, на рефлексах, не раздумывая, а Юлька осталась не у дел только потому, что Риггельд так резво взял старт, что сбил ее с ног, и отчаянная, округлив глаза, с размаху уселась на прежнее место. Под стеночку.
Янку мы поймали. Смагин успел раньше всех. И вытащил под локотки из новоявленной полыньи.
– Что это тут? – Суваев с опаской заглянул в темный провал. – Ни хрена не видно!
Смагин молча выудил у Янки из кармана фонарик. Суваев молча принял.
– Еще одна каморка! – сообщил он. – Вроде нашей. Стол! Боже, пылюги сколько! У нас тут девственная чистота по сравнению с нижним этажом, если хотите знать. Как в новосаратовском музее.
– А я думал, внизу шеддинг‑система… – пробормотал Риггельд.
Теперь в дыру заглянул я. Действительно каморка. Действительно стол. И какое‑то ветхое тряпье у стола.
– Н‑да, – пробормотал я. – Интересно! Я тоже считал, что внизу только шеддинг да обшивка.
Юлька на четвереньках подобралась к дыре и, вытягивая шею, заглянула.
– Спускаться будем? – вопросил Риггельд. – А?
Смотрел он, конечно же, на меня.
– Будем, – решил я. – Раз такое дело…
Кажется, я почуял в чем тут соль. Тайник. Это чей‑то старый тайник, будь я проклят. Мой дремавший последнее время внутренний барометр вдруг проснулся и отчаянно сигналил мне: не пройди мимо, дядя Рома! Это важно. Очень важно!
А вскрылся тайник, скажем, оттого, что большинство систем корабля уснули до лучших времен. Маскировка исчезла.
До пыли на дне ямы‑каморки было метра два с половиной. Риггельд, не дожидаясь, повис на краю дыры, покачался пару секунд, и мягко прыгнул. Кудрявое облачко взвились из‑под его ботинок.
– Теперь я! – в голосе моем прорезалось что‑то такое, что сделало возражения невозможными.
Суваев продолжал нам подсвечивать. А когда пола коснулись мои ботинки, световое пятно с потолка верхней каморки переместилось в нижнюю. Превратилось в неровный желтоватый бублик вокруг дыры над головой, пародию на боевой крейсер свайгов.
Пока остальные спускались, я подошел к столу. Смутное подозрение шевельнулось во мне от первого же беглого взгляда на тряпье у стола. Я замер, вглядываясь.
А потом взглянул на стол.
Там виднелось что‑то под толстым слоем пыли. Что‑то плоское и продолговатое, вроде портсигара.
Я неподвижно разглядывал это; рядом уже стояли Суваев, Риггельд и Юлька. Смагин сопел за спиной.
Рука сама потянулась к столу. Пыли было действительно много, и я медленно стер ее с гладкой поверхности портсигара.
Суваев сдавленно кашлянул.
– Это… Это то, что я думаю?
Я взял вещицу со стола. Раскрыл. Как блокнот. И взглянул на мертвый экранчик. Потом на Суваева. И, для чего‑то растягивая слова, сказал:
– Да, Паша. Это именно то, что ты думаешь. Двойник моего прибора‑интерфейсника. А вон то, под столом, когда‑то было капитаном этого корабля.
Суваев шумно вздохнул.
А секундой позже экранчик пыльного интерфейсника засветился.
Видит бог, я дернулся так, что едва не выронил прибор из рук. И еще: привычного толчка в кончики пальцев я не ощутил.
Ну, да, правильно, эта штука считала капитаном вовсе не меня.

53. Виктор Переверзев, старший офицер‑канонир, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Ханька уже влез в биоскафандр и пытался срастить створки на груди голове. Но створки почему‑то не срастались.
Фломастер был ранен в бок, поэтому раздевался медленнее. Он знал, что стоит ему подключиться к кораблю, и боль пройдет. Корабль его вылечит. Сколько раз он не находил даже следов случайных царапин на руках после вахты.
Осторожно, без резких движений, Фломастер продел ноги в штанины. Руки – в рукава.
И ничего не ощутил. Никакого живого покалывания. Внутренность скафандра впервые казалась склизкой и холодной.
– Не работает! – Ханька, держась за дверцу шкафа, вопросительно глядел на Фломастера. – Нас не пускают на вахту.
– Между прочим, ни на одном шкафе не обозначена готовность. Вообще ничего не обозначено, – сообщил Костя Чистяков. – По‑моему, они просто отключены от общей системы.
– А по‑моему, система вообще сдохла, – сказал Маленко. – Взгляните на пульт!
Пульт выглядел мертвым. Шипя и ругаясь, Фломастер выбрался из сырых объятий мертвого биоскафандра. Кое‑как обтерся и оделся.
На пульте светился один‑единственный индикатор. Готовность противометеоритной защиты. И все. И еще работали экраны – но в нижнем режиме, без координатных сеток, без оперативного масштабирования. Просто отражали действительность без всякого сервиса и всяких удобных комментариев. Чистый эффект стеклянной кабины.
Даже чужие в таком режиме были толком не видны. Хотя они роились по космическим меркам в двух шагах от «Волги».
– Хорошо, что я шлюз задраить успел, – хмуро сказал Желудь.
Ханька пробежался вдоль ряда шкафов. Потом присоединился к тем, кто стоял у пульта.
– Хотел бы я знать, что происходит… – пробормотал Фломастер и поморщился – бок невыносимо пекло.
Впрочем, и так можно было догадаться. Чужие готовились к атаке, а канониры в боевой рубке не могли слиться со своим кораблем. А значит – корабль останется беззащитным.

54. Александр Самохвалов, оператор сервис‑систем, инженер‑консультант директората, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Осталось всего несколько шагов, всего несколько выверенных движений, и последние мазки капитанской защиты соскоблились бы с ядра субмодуля, как старая краска с жилого купола.
Но Самохвалов не успел. Мир без всякого предупреждения из бесконечного стал крошечным, восприятие сузилось до жалкого набора человеческих чувств. Он вывалился из системы.
Даже мгновенной боли Самохвалов не успел почувствовать, настолько быстро рецепторы корабля отторгли его тело. Створки раскрылись сами собой и тусклый дежурный свет заполнил нишу вахтенного шкафа.
– Что за шуточки? – пробурчал Самохвалов с неудовольствием и недоумением. – Кто там влез куда не надо?
За полминуты до перехвата следящей системы все вдруг намертво встало, как грузовик перед светофором. Самохвалов, понятно, занервничал.
Найти и убить капитана, это нужно было сделать максимально быстро. Тогда активизировался бы черный шар – крупная автономная система, назначение которой Самохвалов определил как «мозг на случай отсутствия экипажа». Именно по деятельности черного шара Самохвалов надеялся отследить новый выбор корабля. Вероятно, орудием выбора был бы какой‑нибудь тактильный односторонний сенсор, вроде пресловутого пульта, что откопал Савельев на своей заимке. Первое же касание, и индексы доступа людей из прежнего экипажа распределятся совсем иначе, чем теперь.
Самохвалов вовсе не собирался отдавать капитанство влиятельному, но туповатому шефу директората. С какой стати? Неужели тот, кто сумел самостоятельно, на интуиции и догадках, постичь законы корабельной защиты, недостоин стать первым? И бандитам Самохвалов ничего не собирался отдавать. Подключиться с капитанским допуском, прихлопнуть не в меру честолюбивую верхушку директората, передавить одного за другим своенравных, и потому опасных бандитов‑главарей… И строить новый экипаж. Лепить, по своему разумению и желанию. Превратить бесформенный ком пластилина в послушного голема. У Самохвалова хватало доверенных людей, которые даже не догадывались, что их прочат в старшие офицеры «Волги». В основном, это асы технического отдела. Подопечные Самохвалова. Консультанты и прогнозисты, компьютерщики и системотехники.
Стоило ли говорить, что если Гордяев пронюхает о мыслях Самохвалова, все рухнет в одночасье? К счастью, правая рука шефа директората был слишком умен и слишком искушен в кабинетных интригах. Что знают двое – знает свинья, а свиней вокруг всегда отыщется предостаточно. Поэтому разумнее молчать. Молчать до самого последнего момента. До решающей секунды. Самохвалов не посвятил в подробности своего плана ни одну живую душу. Даже на вахты он старался ходить пореже, да и то сугубо в лучевом режиме, общаясь только с информатеками корабля, но не с подключенными операторами.
Так надежнее.
Было непривычно холодно, Самохвалов шлепнул себя по голым бокам и с изумлением обнаружил, что они покрыты слоем жирной полужидкой дряни. Да и все тело покрыто ею же. На секунду он даже о страхах своих позабыл. Метнулся к одежде, схватил белую тенниску и стал ожесточенно стирать с себя этот мерзкий холодец.
Реальность напомнила о себе голосом ругающегося Гордяева.
– Мыслитель! – ревел шеф. – В чем дело? Почему нас выбросило?
– Еще не знаю, шеф, – сказал Самохвалов и обернулся к пульту. Растерянный Касянчук стоял у кресла и с надеждой глядел на начальство.
«Надо одеться, пожалуй, – подумал Самохвалов. – Что‑то тут нехорошее стряслось. Непредвиденное.»
Гордяев одну за другой швырял на пол влажные салфетки. Биоскафандры сегодня никого не отпустили чистым.
– Что тут? – спросил Самохвалов чуть погодя. Комбинезон он застегивал на ходу.
Касянчук обернулся, пошарил взглядом по непривычно темному и оттого неживому пульту, и пожал плечами.
– Пульт погас. Весь. Только, вот, отложенная готовность обозначена, и все. И экраны в мизер свалились. Все разом.
– Давно это?
– Минуты три. Как раз когда шкафы открылись все и сдохло.
«Но экраны все‑таки работают… В пассиве», – отметил Самохвалов машинально.
Гордяев тоже успел облачиться в комбинезон. Хотя обычно ходил в черной паре, изготовленной сервисниками при посредстве личного гордяевского портного, старого седенького еврея Исаака Розенблюма. Вероятно, на вахту шефу показалось более уместным нарядиться как все.
– Это ты намудрил, мыслитель? – уже спокойнее произнес Гордяев.
– Нет.
– Может, все из‑за стрельбы?
Самохвалов пожал плечами.
В тот же миг раздался отчетливый стук. От входного шлюза.
Самохвалов и Касянчук вопросительно переглянулись. Зато стюарт не растерялся. Прекратил подбирать с пола грязные салфетки, подошел к шлюзу открыл его вручную, с вмонтированного рядом с притолокой пульта.
Ворвался встрепанный малый из охраны.
– Шеф! Канониры прорвались в боевую рубку! И заперлись!
– Как прорвались? – опешил Гордяев и стал медленно багроветь. – Что значит – прорвались? А вы там какого дьявола торчите?
– Они перли как сумасшедшие, шеф. Прямо на стволы, – попытался оправдаться охранник.
– Ну и что? – заорал Гордяев еще громче. – Где Барс?
– Барс убит, шеф.
– А Запольских?
– Запольских тоже убит, шеф. Я же говорю, они шли, как сумасшедшие. Они положили двадцать семь человек.
– Сколько их осталось?
– Шестеро.
Гордяев быстро взглянул на Самохвалова.
– Это, – он указал на мертвые шкафы с биоскафандрами, – их работа?
Самохвалов медленно покачал головой.
– Нет. Не думаю.
Если бы канониры снова принялись усмирять бунт, вряд ли бы они начали гасить корабельные автономки. С вахт – да, неугодных повыгоняли бы сразу же, но шкафы остались бы в действующем режиме, да и пульт в рубке продолжал бы работать. Тем более, что это навигаторская рубка, здесь самые мощные компьютерные сборки.
Да и под силу ли отключить навигаторскую канонирам? На такое способен только капитан.
– Эй! – вмешался вдруг Касянчук. – Взгляните!
Все невольно обернулись к головной части сферического экрана.
Невдалеке от «Волги» величаво проплывала в черноте космоса маленькая светящаяся монета, в которой без труда узнавался такой же блин, какие еще совсем недавно висели над Новосаратовом и волжским космодромом. Инопланетный крейсер.
– Чужие! – в унисон произнесло сразу несколько голосов.
– Мыслитель! – заявил Гордяев не терпящим возражений голосом. – Я хочу знать, что происходит!
– Разберемся, – как можно спокойнее заверил Самохвалов, но тут в дверь снова забарабанили и стюарт вторично отвлекся от подбирания салфеток.
На этот раз пожаловал Шадрин со своими торпедами.
– А, – сказал он, злорадно глядя на Гордяева и Самохвалова. – Вас тоже выплюнуло?
В следующую секунду Шадрин узрел на экране корабль чужих. Даже не один – целую вереницу. И глаза его сразу округлились.
– Во что ты меня втянул, Горец? – спросил Шадрин не без угрозы. Торпеды моментально достали бласты, но Шадрин предостерегающе поднял руку.
Но Гордяева, при всех его недостатках, нельзя было обвинить в трусости. Он не испугался.
– Куда? Да я еще и сам не знаю – куда. Вот этот умник, может быть скажет. Когда‑нибудь.
Шеф указал на Самохвалова.
– Скажешь, умник? – справился Шадрин, поворачиваясь всем корпусом.
Самохвалов ответить не успел, потому что в навигаторскую рубку ввалилось целая толпа. Чуть ли не весь остальной директорат, крепкошеие ребята из охраны, многие из которых были ранены, технари из отдела Самохвалова, просто незнакомые люди в форменных комбинезонах – казалось, у головных рубок собралась половина «Волги».
– Корабль умер, – сказал вице‑шеф директората, Антон Черкаленко. – Ты знаешь об этом, Михаил Константинович?
– Знаю, Антон Маркелыч. Знаю.
Гордяев снова стал выглядеть как шеф – солидно и непоколебимо.
– Здесь есть какой‑нибудь зал? Со столом и креслами? Под совещание?
Конечно же, шеф глядел на Самохвалова. Словно тот обязан был знать все и обо всем. Впрочем, Самохвалов знал.
– Есть. В капитанской каюте. Но туда нет доступа.
– Ломайте, – распорядился Гордяев и вдруг родил умную мысль. Такую, которая поразила даже Самохвалова. – Раз корабль умер, значит защита тоже почила.
Через минуту из внешнего холла донеслась беспорядочная стрельба и мерные глухие удары.
Только теперь Черкаленко и остальные директора разглядели армаду чужих. И Самохвалов подумал: он впервые с тех пор, как поступил на службу в директорат, не подозревает – что же произойдет в ближайшие часы?

55. Павел Суваев, старший офицер‑аналитик, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Рома Савельев уже с полчаса возился с личным блокнотом предыдущего капитана. Риггельд с Юлькой и Смагин с Яной Шепеленко грелись парочками и тихо переговаривались слева от стола, у стены. Суваев расположился справа, и мучительно пытался отыскать сходство между существом, виденным только что на маленьком пыльном экранчике, и бесформенной кучей не то тряпья, не то окаменевшей плоти рядом с собой.
Сколько лет назад умер предыдущий капитан их корабля? Миллион? Десять миллионов? Отчего он умер? От жажды, от холода, от голода? От кого он скрывался здесь, в глубоко упрятанной в ремзону каморке? В норе, которая стала заметной лишь когда весь исполинский корабль погрузился в усталую дрему?
Он не был человеком. Он не был даже гуманоидом, как свайги, как длинношеие птицы или шат‑тсуры, атаковавшие волжские города.
Впрочем, можно ли считать гуманоидами рептилий или птиц? Скорее всего – нет. Но свайги и шат‑тсуры, и даже птицы‑цоофт все равно больше похожи на людей, чем это давно умершее существо. У тех две руки, две ноги, голова с парой глаз… Правда, у свайгов еще и короткий толстый хвост.
И вдруг Суваев понял, кем он был, этот инопланетянин.
Ушедшим. Именно Ушедшим. Представителем расы, которой никогда не существовало.
А сейчас Ушедшими стали все они – бывшие жители планеты Волга. Разве можно их теперь называть людьми?
Вряд ли. Слишком уж изменил их корабль из ниоткуда. Гигантский совершенный корабль, которого никто никогда не строил. Фагоцит вселенной.
Снова и снова Суваев всматривался в останки чужого астронавта, и мысли его блуждали, как потерявшиеся во тьме мотыльки.
Отвлек Суваева легкий шорох, словно рядом кто‑то перевернул большие песочные часы и струйка песка устремилась из верхней половинки колбы в нижнюю.
Ш‑шшурх‑х…
Суваев вскинул голову, и увидел, что в ладонях капитана больше нет блокнота. Лишь мелкая серая пыль ссыпается на стол. Легкая и воздушная.
Капитан очень медленно отряхнул ладони, и встал из‑за стола. То, на чем он просидел полчаса с некоторой натяжкой можно было назвать креслом. Но лишь с некоторой натяжкой.
Люди бы такого предмета никогда не сделали.
– Рома, – осторожно спросила Юлька отчаянная. – Ты в порядке?
У капитана действительно было такое лицо… в общем, Суваева вопрос Юльки не удивил.
– Не совсем, – выдохнул капитан. – Не совсем.
– Ты что‑нибудь понял?
– Да. Я все понял. И все совершенно не так, как представлялось нам раньше.
– Это касается корабля? – спросил Суваев, заранее уверенный в ответе капитана.
– Да. И корабля тоже. Но скорее, это касается нас. Людей. Пока еще людей.
Капитан опустил голову и взглянул на останки. Может быть, Рома подумал, что и его высохший труп через миллион лет могли бы отыскать те, кому суждено будет стать Ушедшими.
– Ну, и как обстоит все на самом деле? – Суваев старался, чтобы голос звучал ровнее.
– Вахты нас убивают. А если говорить более широко – нас убивает корабль. Он нами питается. Нашей плотью и нашими мыслями. Нашим естеством. Нашими разумами. Он паразит. Просто огромный паразит, который притворяется другом. Он дает нам блаженство единения с собой и любым из экипажа, и по капле высасывает из нас души.
Капитан взглянул в глаза офицерам.
– Мне всегда казалось, что такой фагоцит, устранив угрозу галактике, сам может стать не меньшей угрозой. А значит, он изначально должен быть обречен. Я поступил правильно, ограничив вахты до минимума. Иначе многие из экипажа уже успели бы стать рабами. Они оставались бы живыми, как организмы. Но не как личности.
– Это… он тебе сказал? – спросила Янка, покосившись на останки у стола. На этот раз спросила без всякого яда в голосе.
– Да. Он тоже понял это… но немного не успел. Его экипаж уже не смог выйти из шкафов. Собственно, мое сравнение вахт с наркотиком оказалось не таким уж далеким от истины. Корабль сначала делает живых рабами, несколько лет носится по галактике, выполняя свою миссию, а потом попросту пожирает всех. В биоскафандрах не остается ничего, они пустеют. Некоторое время корабль еще живет нашими общими мыслями, нашей объединенной сущностью, нашими личностями. Нашей памятью, наконец.
Но ведь и память смертна.
– И он засыпает где‑нибудь в укромном и темном углу? – продолжил за капитана Суваев. – До следующего раза? Пока какой‑нибудь псих не передаст ему первую частичку своей души, нажав на кнопку найденного пульта?
Капитан искривил губы в усмешке.
– Ты всегда был догадливым парнем, Паша.
– Ну, прямо праздник, – сказал Смагин и скрипнул зубами. – Сначала у нас отобрали корабли. Потом – дом. А теперь что, пытаются отобрать будущее?
– Ты всегда был догадливым парнем, Юра, – ответила за капитана Янка.
Все же, у них остались силы, чтобы улыбнуться вымученной шутке.
– Вы как хотите, – решительно заявил Смагин. – А мне это не нравится.
– Мне тоже, – присоединился Риггельд.
– А уж мне!.. – вздохнула Юлька. – А, капитан? Что придумаем?
– Я уже все придумал, – сказал Рома, меняя батарею в бласте. – Собственно, все уже давно придумано. До нас. Вот, смотрите.
И он показал всем рукоятку своего бласта.
«Смерть или слава» – было написано там.
– Мы идем наружу. Прочь из ремзоны. К рубкам.
– Но там же директорат и шадроновские молодчики! – опешил Суваев. – Ты что, капитан?
– А у нас выхода другого нет. Чужие явились, ты что, забыл? Если мы не выйдем – нам все равно хана. К тому же, сейчас оповестим наших, кто уцелел.
Все вопросительно уставились на Савельева. А тот вернул в кобуру бласт, извлек бесполезный коммуникатор, положил его на стол, и взялся за свой хитрый приборчик. Поиграл кнопками.
– Ну‑ка! – сказал капитан, и подмигнул спутникам.
Коммуникатор тренькнул. Коротко и судорожно. А потом мигнул глазком готовности. Раз, другой третий.
– Пилотский код? – догадалась Юлька. – Капитан, ты гений!
И она бросилась Ромке на шею.
– Хватит вам обниматься, – проворчал Риггельд. – Лучше бласты перезарядите…
– Я уже перезарядил…
Когда капитан закончил и убрал коммуникатор, Риггельд подобрал с пола куртку, на которой сидел.
– Эй, офицеры! Нас ждет последняя вахта! Надеюсь, Хаецкие, Зислис и Фломастер нас услышали.
– А Фломастер и Зислис разве знают пилотский код? – усомнился Смагин.
– Будем надеяться, – Юлька тряхнула головой, как застоявшийся без дела скакун‑рекордсмен. Она явно рвалась в бой. – Пошли, что ли?
– Черт побери! – Яна шагнула к капитану и схватила его за рукав. – Рома, мы сможем потом отключиться от биоскафандров? Потом, после боя с чужими?
– Не знаю, – честно ответил капитан. – Но что нам мешает надеяться?
Он раскрыл напоследок свой блокнот. Пока еще не рассыпавшийся мелкой пылью. Но, наверняка, именно такая судьба уготована этому начиненному молектроникой портсигару.
– Ну что, звездолетчики? Начнем?
Риггельд встал под дырой в потолке, сложил обе ладони лодочкой и требовательно взглянул на Смагина.
Смагин послушно поставил ногу на эту импровизированную ступеньку, а секундой позже взлетел ярусом выше.
А еще через секунду вниз свесилась его рука.
– Держись! – сказал он Юльке.
Капитан поднялся последним. Как и положено капитану. Но что‑то подсказывало Суваеву, что когда придет черед выходить под стволы бандитов Шадрина и Юдина, капитан будет первым.
На то он и капитан.
Даже на корабле смертников. Впрочем, что значит даже? Не «даже», а «тем более».

56. Моеммиламай, угол триады, Zoopht, дворец триады, планета Цо.

– Таким образом, – докладывал интерпретатор‑желтая накидка, – наш флот первым достиг области пространства, где дрейфует корабль Ушедших.
Моеммиламай нахохлился и задумчиво поскреб пяточными мозолями любимую циновку.
– Я же просил, Латиали… Называй его кораблем людей.
Латиалиламай чуть присел, намекая на неожиданные новости, и, перехватив заинтересованный взгляд одного из трех, начал:
– Наши эксперты недавно оттранслировали доклад, где излагаются вероятные причины провала Свайге у Волги и объясняются практически все наши проблемы. Прямых доказательств нет, только косвенные. Лично я интерпретировал достоверность выкладок дробью семь восьмых.
– То есть, достоверность высока, – щелкнул Моеммиламай. – Давай выкладки.
– Если коротко, то суть вот в чем: на корабль мы привозили обычных людей, если угодно – дикарей, если угодно – новоразумную расу. Свайге экспериментировали с ними, подключая к установкам сопряжения нервной системы отдельного индивидуума с управленческими цепями корабля. Так вот, вероятнее всего, что сопряжение это двустороннее. То есть, кораблю не только отдаются приказы. Он и сам влияет на подключившихся. Грубо говоря, под влиянием корабля люди перестают быть людьми и становятся Ушедшими. Свайги, сами не ведая того, разбудили самую могучую расу в обозримой части вселенной и оставили ее вооруженной и готовой к активным действиям.
– А сразу сообразить это наши эксперты не могли? – угрюмо спросил Моеммиламай. – Сколько кораблей сохранили бы. И сколько жизней.
Интерпретатор виновато склонил голову.
– Увы, любезный Моеммиламай. То, с чем мы столкнулись, подвержено логике, которая немного отличается от нашей.
– Не пугай меня. До сих пор союз не сталкивался в космосе с чужой логикой. Кроме, разве что, логики нетленных, у которых логика, по‑моему, вообще отсутствует. Но отсутствие логики – это не непонятная логика. Впрочем, ладно, продолжай. А приз наш называй как хочешь – хоть кораблем Ушедших, хоть человеческим.
Интерпретатор послушно заговорил:
– По прибытии все шесть флотов развернули боевой порядок по схеме «Медуза»…
– «Медуза»? – удивился Моеммиламай. – Но это же порядок, разработанный военными Свайге!
Латиалиламай поправил съехавшую на покатое плечо накидку.
– Да, это разработка свайгов. Но в данной ситуации она показалась экспертам наиболее удобной.
– А я, похоже, узнаю об этом последним. Вот здорово!
Предводитель флотов цоофт с неудовольствием пощелкал клювом.
– Впрочем, ладно. Я помню, я сам утверждал проект, в котором допускал применение тактических наработок союзников силами цоофт. Просто я не ожидал, что это случится так скоро.
– Мы старались, любезный Моеммиламай. Внедрение новинок тем эффективнее, чем скорее осуществляется. Решение применить «Медузу» было принято лишь на месте, когда все шесть флотов обнаружили корабль Ушедших и вышли из‑за барьера невдалеке от него.
Еще из‑за барьера мы просканировали объект – как и ранее он оказался окутан полем малоизученной природы, причем в таком режиме, что наши передачи и запросы прорвать его не могли. Объект вел себя совершенно пассивно – дрейфовал с отключенными двигателями и абсолютно никакой активности не проявлял.
На выходе из‑за барьера наш крейсер‑разведчик отправил рентгеновским кодом депешу с просьбой вступить в переговоры в соответствии с кодексом высших рас. Честно говоря, мы совершенно ни на что не рассчитывали отправляя ее. Отправили просто по привычке, подчиняясь тому же кодексу.
Тем не менее практически мгновенно корабль Ушедших снял полевую блокаду. Всю. И информационную, и силовую.
– То есть? – Моеммиламай крайне удивился и взволновался. – Они соблюдают кодекс высших рас?
– Да, любезный Моеммиламай. Соблюдают. И теперь, в соответствии с кодексом, мы обязаны отправить к ним на борт послов на переговоры.
Угол триады даже встал с циновки.
– Но это же… Это же…
– Это шанс, любезный Моеммиламай. Я полагаю, триада соберется немедленно. Кроме того, мне только что поступили свежие трансляции: армады азанни, Свайге и Роя начали выход из‑за барьера в непосредственной близости от объекта.
– Насколько я помню, кодекс требует присутствия представителей всех высших рас.
– Верно, – подтвердил интерпретатор. – Связаться с представительством а'йешей? Что‑то они медлят.
– Конечно, связывайся!
Давно Латиалиламай не видел шефа таким возбужденным.
– Понятно, вести переговоры от имени союза будем мы. Фангриламай, надеюсь, на связи?
– Естественно.
– Кого он назначил в делегацию? Из прим‑адмиралов?
– Шуаллиламая и Вьенсиламая. Остальные трое остаются с флотами. Командная дельта на случай провала уже составлена. И, кстати, пришел вызов. Триада собирается… Сейчас вам сообщат.
По залу уже мчался рослый секретарь одного из трех в сиреневом плаще вестника триады.
– Ну что же, – Моеммиламай на миг прикрыл глаза желтоватыми пленками век. – Пусть нам помогают звезды. Воевать с таким кораблем… Нет, уж лучше переговоры.
Он открыл глаза, повернулся к подоспевшему вестнику и склонился в ритуальной фигуре внимания.

57. Александр Самохвалов, оператор сервис‑систем, инженер‑консультант директората, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Как Самохвалов и ожидал, взломать капитанскую каюту не удалось. Охрана зря палила из бластов по серебристому створу входного шлюза. Обшивка даже не помутнела в местах, куда тыкались и исчезали силовые импульсы.
«Да эта дверца ядерный взрыв выдержит, – подумал Самохвалов с неожиданным раздражением. – А они из бластов…»
Впрочем, место под совещание все равно нашли. Внизу, в головном холле‑вестибюле кроме лифтов был еще ход в нечто вроде конференц‑зала. Ряды сидений уступами и два кресла напротив. Даже не на возвышении, просто вровень с первым рядом. Всю лицевую стену занимал огромный панорамный экран, работающий в фоновом режиме, как окно. На экране мерцали звезды и звездочки – за двадцать минут чужие корабли успели уйти из зоны опасной близости и растворились в черноте космоса. И здесь не нашлось близкой звезды, чтобы свет ее отразился от кораблей.
В одно из кресел Гордяев уселся сам, во второе усадил Самохвалова. Остальные расселись в первых рядах. Бандиты на совещание не пошли. Перекинулись десятком слов на своем малопонятном жаргоне, и разошлись в разные стороны, сопровождаемые молчаливыми, как валлакиане, лбами‑телохранителями.
С полчаса Самохвалов вслушивался в довольно вялую дискуссию растерянных заговорщиков: как же так случилось, что все планы пошли прахом. Капитан уцелел, канониры прорвались в боевую рубку, никого из старших офицеров взять не удалось. Хорошо еще, что из‑за ступора, в который погрузился корабль, канониры не сумели растолкать охранных роботов и ограничились тихим и пока неопасным отсиживанием в рубке.
Наконец кто‑то озаботился вопросом: а что, собственно, происходит в жилых секторах? И тут оказалось, что этого никто не знает. Как в обед все двинули в головную часть корабля, так до сих пор здесь и вертелись. Связи нет. Платформы в нерабочем состоянии. А рысцой преодолевать двадцать километров в полутьме транспортных рукавов – удовольствие сомнительное.
Тут же снарядили нескольких гонцов. Парочку на разведку в офицерский сектор, остальных – в жилые. Гордяев и Черкаленко проинструктировали их лично.
Самохвалов не вмешивался.
В который раз он порадовался и похвалил себя за то, что не стал никого посвящать в рискованный план захвата капитанства. Собственно, все сложилось настолько хуже ожиданий, что имей Самохвалов язык подлиннее – его не замедлили бы сожрать не сходя с места. Директорат не терпит неверных.
Он и верных‑то не очень терпит.
В общем, Самохвалов слушал, как директора без толку мусолят бесперспективные вопросы, и думал, что этих старых ослов давно пора повыгонять к чертовой матери.
Собственно, он так думал еще на Волге‑планете. Теперь директорат как учреждение утратил былой смысл: на чужом звездолете никто руду не добывал. А привычка править осталась. И эти пожилые мордастые мужики казались Самохвалову жалкими и никчемными. А напускная их важность казалась глупой и еще более никчемной.
Не о том нужно сейчас думать. Не о том говорить. Директора изо всех сил пытались изобрести какой‑нибудь верный и безболезненный способ помириться с капитаном. Господи – неужели они всерьез полагают, что Савельева можно одурачить?
Самохвалова же куда сильнее занимали чужие. Все‑таки зелененькие после разгрома у Волги сумели взять след и притащиться в глухой и безжизненный угол галактики, где капитан Савельев вынашивал какие‑то свои таинственные замыслы. Самохвалов многое бы отдал за то, чтобы проникнуть в замыслы капитана.
Только возможно ли это в принципе? Вряд ли. Самохвалов, во всяком случае, сильно в этом сомневался. Какой‑никакой опыт работы с корабельной сетью у него все же имелся, не зря он даже сумел обойти некоторые запреты и ловушки корабля. И у него хватало ума, чтобы понять: капитан на таком корабле – почти бог. Сбросить его возможно лишь каким‑нибудь дурацким методом. Наподобие многоступнчатой операции, которую недавно пытались осуществить Гордяев и бандиты. Но дважды такое не проходит, это и младенцу ясно.
Слишком мало времени провел Самохвалов на борту этого могучего чуда, и слишком редко ходил на вахты. Может быть тогда он и отыскал бы еще какой‑нибудь способ стать капитаном… А пока остается только одно.
Выждать. Выждать год‑два, получше узнать эту странную сеть, наполовину состоящую из живых людей, свыкнуться с ней, стать своим…
Но для этого нужно выстоять в новом поединке с чужими.
Директора продолжали препираться, Самохвалов продолжал думать о своем. Отвлек его взъерошенный охранник, ворвавшийся в зал. Выглядел охранник так, словно пробежал пятикилометровый кросс по целине, и при этом показал время, близкое к олимпийскому рекорду.
– Капитан! Сюда идет капитан!
Директора заткнулись, как миленькие. А Самохвалову неожиданно стало очень интересно – что же сейчас произойдет. Он снова не мог спрогнозировать близкие события – слишком много случайностей, неучтенных факторов и скрытой информации. Тут и более искушенные специалисты подняли бы руки, не то что полуиженер‑полусоветник рудного директората с далекой и малонаселенной планетки… ныне к тому же несуществующей.
– Охрана? Что охрана? Почему вы ему позволяете идти сюда? – не своим голосом спросил Гордяев.
– Он говорит, что корабль в опасности, – сказал кроссмен, все еще не в силах отдышаться. – И мы ему верим…
Охранник скривил губы – Самохвалову показалось, что презрительно. В самом деле, директорат выглядел неважно. Кто побледнел, как планария, кто наоборот побагровел; кто сидел, вцепившись в подлокотники кресел, кто вскочил, нелепо и судорожно жестикулируя; кто молчал, сраженный вестью, кто бормотал что‑то нечленораздельное…
А вообще толпа взрослых мужиков, привыкших повелевать и отдавать приказы, выглядела сейчас группой нашкодивших подростков. Которые мечутся в тщетных попытках избежать заслуженного наказания.
Капитан появился минут через пятнадцать. Самохвалов видел, что он оставил кому‑то велосипед перед самым входом. И вошел в зал.
К этому времени директора хотя бы внешне приобрели более‑менее достойный вид. Уселись и сосредоточенно ждали решения своей участи.
Вслед за капитаном вошли старшие офицеры – бывшие звездолетчики, космодромная братия… Пятеро.
«И этим тугодумам корабль дал высший доступ, – подумал Самохвалов с тоской. – Бог мой, где же справедливость?»
– Ну что, господа заговорщики? – вместо приветствия спросил капитан, цепко обводя взглядом зал. – Допрыгались?
Гордяев встал и собрался было что‑то сказать, но Савельев остановил его повелительным жестом. И шеф директората промолчал. Уселся на место и опустил взгляд.
– Значит, так. Никаких обещания я с вас брать не буду, потому что грош цена вашим обещаниям. Мне сейчас нужно только одно: не мешайте. Это в ваших интересах, если чужие прорвутся на борт в ближайшие двое суток, мы не сумеем их остановить. Хотите опять к чужим в зеленые лапки?
Капитан с интересом воззрился на директоров – и ни один не нашел в себе решимости встретиться с ним взглядом.
– Двое суток. Двое суток вахт не будет – и оживить системы раньше невозможно. Если мы протянем – будет такая же драка, как у Волги. Через двое суток я допущу к вахтам всех – в том числе и вас.
Но не надейтесь, что я снова куплюсь на ваши каверзы. Все господа. Я больше играться не намерен. И бардак, который вы в жилых секторах развели, я прикрою. Кто пикнет – придавлю к чертовой матери, как поганого клопа, вы меня знаете. И – на всякий случай – знайте: ваша охрана теперь работает на меня. Я пообещал почаще пускать их на вахту. Можете предложить им много денег, и выслушать куда они вас пошлют.
А теперь убирайтесь из зоны головных рубок. В жилые сектора. И если кто посмеет нос сунуть дальше офицерского – пеняйте на себя.
Все. Вон отсюда…
Он не успел договорить. Гордяев, дико сверкнув глазами, вытащил бласт и направил на капитана.
Но его голова тут же раскололась сразу от нескольких импульсов, хлынула кровища, и безвольное тело распласталось между первым рядом и парой противостоящих кресел.
Бласты были в руках капитана, в руках Суваева, Риггельда и отчаянной девушки по имени Юлия, в руках сразу трех охранников у дверей. В том числе и у марафонца. И все стволы глядели туда, где еще совсем недавно стоял шеф рудного директората планеты Волга Михаил Константинович Гордяев.
Молчание стало тягостным. Но никто не осмеливался его нарушить – все бросали осторожные взгляды на капитана.
– Вот так‑то, – сказал капитан напоследок. – Не заставляйте меня никого убивать.
И Савельев первым, не оглядываясь, пошел прочь. От выхода зала к лифтам. И дальше – к капитанской рубке. Офицеры, конечно, последовали за ним.
А обезглавленному директорату ничего не осталось, как направиться в транспортный рукав. Такой понурой процессии Самохвалов давно не видел.
Он поколебался всего секунду.
И свернул к лифтам, прокручивая в голове будущий разговор.
«Здравствуйте, капитан. Моя фамилия Самохвалов, я был инженером‑консультантом у этой когорты олухов, которую вы отослали в жилые. Признаться, быть консультантом мне порядком надоело. Тем более здесь, на таком корабле… И у меня есть кое‑какие соображения по работе с системами. Не выслушаете?»
Выслушает – Самохвалов ничуть не сомневался. И ему действительно было что сказать.

58. Роман Савельев, капитан, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Едва я вернулся в капитанскую рубку и блаженно откинулся в кресле, примчались Мишка Зислис и Веригин.
– Рома! Леший тебя дери, как тебе это удалось?
Я попытался устало улыбнуться, как и полагалось справившемуся с трудностями бравому капитану.
Боюсь только, что улыбка вышла скорее жалкой, чем усталой.
– Вы без потерь продержались?
– Почти, – ответил Зислис. – Хаецкого ранили, Купцевича и Макса Клочкова подстрелили… А у Фломастера половину положили, гады… Валеру Яковца, Семилета… Ну, доберемся мы до Шадрона и Плотного!
– Сначала нужно добраться вот до них, – вздохнул я, указывая на экран.
Вдали медленно перемещалось громадное созвездие. Армада чужих. Кажется, в созвездии все прибавлялось и прибавлялось звезд. Периодически армада прекращала свечение и погружалась во тьму, и тогда ненадолго начинало казаться, что «Волга» пребывает в безопасности.
Но я‑то знал, что это не так.
– Когда на вахты?
Я пожал плечами. Интерфейсник я запрограммировал на немедленное информирование. Он и мертвого поднимет… да так, что никто ничего не услышит, не заподозрит. Кроме меня, разумеется.
– Кстати, – поинтересовался я. – Ты понимаешь пилотский код?
– Нет, – признался Зислис. – И Лелик не понимает. Но с нами были Хаецкие. Здорово это ты придумал с дохлыми коммуникаторами!
Я в смешанных чувствах покачал головой.
– Н‑да… Только никому не говорите, насколько все это было авантюрой… Фломастер, вон, вообще не обратил внимания на вызовы.
– Ладно тебе, капитан! – Зислис ободряюще хлопнул меня по плечу. – В конце концов, победителей не судят.
– Да какие мы победители, – я поморщился. – Мошки под прессом. Вот, корабль оживет, тогда и поглядим кто победитель…
– Ну, добре! – Зислис многозначительно подмигнул и потянул Веригина за рукав. – Пошли Лелик! Нам предстоит ночлег на рабочих местах.
– Да, кстати, – сказал я им в спины. – Вы не знаете, откуда в ремзоне взялись велосипеды?
Зислис отрицательно покачал головой.
По‑моему, этого никто теперь не узнает.
Я успел некоторое время подремать, похоже – часа два или три; очнулся когда Юлька принесла кофе и бутерброды.
– Эй, кэп… Ты когда ел в последний раз?
– Не помню, – признался я и с подозрением поглядел на нее. – Чего это ты? Не нашлось никого из сервисников, что ли? Тоже мне, старший пилот…
– Ага, дозовешься их, сервисников, как же! – Юлька опустила поднос на безжизненный пульт. – Они в жилых секторах все. Гордяевская охрана в рукавах костьми лежит, никого не пускает. Даже шадроновских амбалов завернула с миром. Не знаю, что ты им посулил, Рома… но если что‑нибудь сорвется я нам не завидую.
– Если что‑нибудь сорвется, ты и им не позавидуешь – пообещал я тоном провидца и с удовольствием втянул дразнящий аромат кофе. Проняло, кажется, до самого дна легких. – Кстати. Это из чьих запасов?
– Из моих. Хорошо, успели наделать килограмм десять, не понадеялись на сервисников…
– М‑да. А Мустяца и Прокудин сейчас с ними. Расхлебывают, поди, кашку…
В дверь вежливо, и вместе с тем настойчиво постучали.
«Риггельд небось, – подумал я. – Вот неймется ему…»
Можно подумать, мы здесь трахаемся.
Но это оказался не Риггельд, а Костя Чистяков. Примчался он явно прямо из информаторской.
– Кэп! Ты уже заметил? – спросил он, настороженно глядя на меня.
Я опустил чашечку, из которой даже отхлебнуть ни разу не успел, назад на поднос.
– Что заметил?
Вместо ответа Костя протянул мне обычный волновой бинокль «Беркут» и указал в уголок экрана обзорника.
– Полюбопытствуй.
Я полюбопытствовал. К «Волге» неспешно тянули три корабля: два знакомых больших штурмовика, каких мы видели над степями предостаточно, и еще один ярко раскрашенный кораблик, похожий на вытянутую восьмигранную призму. Штурмовики шли с боков от призмы, и освещали ее; троица эта постепенно выравнивалась с плоскостью нашего корабля. Похоже, намеренно.
Они шли очень медленно, и кроме всего прочего штурмовики мигали белыми огнями – я бы назвал огни габаритными. Три вспышки, пауза, четыре вспышки. Три вспышки, пауза, четыре вспышки. И так цикл за циклом.
Я глядел на это довольно долго, сознавая, что все равно не в силах что‑либо изменить. Они идут к нам, и мы их нипочем не остановим.
Немедля заявились Зислис, Суваев и Фломастер. У Фломастера тоже был с собой бинокль, но не «Беркут», а патрульный «Ф‑8». Весьма мощная штука…
– Паша, – спросил я, не отрываясь от созерцания. – Ты у нас аналитик. Прокомментируй, пожалуйста.
Суваев пожал плечами:
– По‑моему, это парламентеры. Окраска, освещение, демонстративно медленное приближение… Вон, вишь с какой помпой плывут?
– Значит, все‑таки переговоры, – заключил я. – Решили не сразу гвоздить, а сначала попробовать договориться.
– Надеюсь… – не очень уверенно сказал Суваев. Мне показалось, что уверенности в его реплике не очень много.
Суваев попросил у Фломастера бинокль и некоторое время разглядывал непрошенных гостей. Признаться, мне было странно сидеть в рубке, которая успела стать привычной, и пялиться на экраны в бинокль. Притерся я к возможностям корабля, к его послушной и удобной технике… Но сейчас техника бездействовала.
– Это чьи корабли, не скажешь? Свайгов? – уточнил я у всезнайки‑Суваева.
– Нет, – покачал головой Паша. – Это корабли цоофт. Все три. Два средних штурмовика и дипломатический бот.
– Ого! – я присвистнул. – У них даже дипломатические корабли бывают?
– У них до хрена чего бывает, – скорбно вздохнул Суваев.
Юлька нашла время, чтобы побеспокоиться о драгоценном капитане:
– Рома, ты ешь, ешь. Никуда твои парламентеры не денутся…
– Ага…
И действительно. Куда им деваться?
Пока я жевал свои бутерброды и запивал остывающим кофе, народ вполголоса переговаривался. Все уселись прямо на прозрачный пол перед пультом. Это было замечательное зрелище: несколько человек в одинаковых комбинезонах, подобрав под себя ноги, сидят словно бы в пустоте, над и под звездами, и глядят в сторону яркой‑яркой тройной звезды.
– Да, – тихо и мечтательно прошептал Фломастер. – Шарахнуть бы сейчас по ним чем‑нибудь фазово‑импульсным… мокрого места не осталось бы.
– Лейтенант, окстись! – фыркнула Юлька. – Это ж парламентеры, послы! И отчего вы, мужчины, все до единого такие милитаристы?
– Кто б говорил, – хихикнул Суваев. – А Гордяеву сегодня голову не ты случайно прострелила, а отчаянная?
Юлька отмахнулась. Правильно, потому что стреляла не только она. Тот же Суваев тоже стрелял. И попал, между прочим.
Народ все прибывал: появились Яна и Смагин. Конечно же, Яна первый вопрос задала одновременно с появлением:
– Рома! Летят! Что мы им говорить‑то будем?
– Это будет зависеть от того, что они нам скажут, – заметил я философски. – Не мы же к ним сунулись, они к нам. Вот выслушаем, а там поглядим.
– Думаешь, они не сообразят, что корабль мертв?
– Если не пускать их далеко – не сообразят. Принять в нулевой шлюз, столы туда притаранить… Штуки три. Авось, не догадаются.
– Нулевой вручную открывается? – Яна обернулась к Зислису. Вероятно, она полагала, что подобные вопросы старший навигатор обязан знать даже в отрыве от вахты, в отрыве от корабля.
Зислис без колебаний подтвердил:
– Да.
– Так, – я звонко шлепнул по подлокотникам и распорядился: – Отошлите кого‑нибудь принести столы из отдыхаловки. И кресла. Насколько я помню, что цоофт, что свайги в состоянии втиснуть свои задницы в человеческие кресла.
– Свайги хвостатые, – заметил Суваев. – Впрочем, кресла все равно с дырками.
– Это не дырки, – поправила его аккуратистка‑Яна. – Это у кресел спинки такие… Фигурные.
Фломастер вышел поднимать своих канониров.
– И охрану можешь припахать – посоветовал вдогонку Зислис.
– Их припашешь, – пробурчал Фломастер. Но двинулся сначала к лифтам, а значит – ко входам в транспортники, где дежурила бывшая охрана директората.
– Знаете, – сказала вдруг Юлька. – А я совсем не волнуюсь. Привыкла, что ли? Или разучилась за последний месяц?
Офицерство зашумело, комментируя, соглашаясь и возражая; а я подумал, что тоже не испытываю перед аудиенцией с галактами особого трепета. Впрочем, когда жжешь пачками их корабли можно позволить себе некоторую расслабленность.
Вот только бы не разубедить чужих, что мы в любой момент можем жечь их пачками. Даже сейчас.
Троица кораблей, похожая в фас на гантелю, приближалась.
– Тебе витаминчиков дать? – спросила Юлька.
– Чего это ты обо мне так заботишься? – поинтересовался я подозрительно. – С Риггельдом поругалась, что ли?
– Да ну тебя, – Юлька отмахнулась. – Спит Риггельд. Без задних ног. И без передних тоже. Бутербродов нажрался и упал прямо в рубке, между шкафами. И правильно, по‑моему, это мы тут трясемся, зубами стучим…
– Кто стучит, – заметил Зислис, – а кто и нет. Кстати, витаминчиков я бы тоже проглотил. Глаза слипаются.
«Еще бы, – подумал я. – По внутреннему сейчас глубокая ночь… А поволновались мы накануне изрядно. Хорошо, что я подремать хоть пару часов успел. Но витаминчиков принять и мне не повредит.»
«Витаминчиками» мы назвали стимулирующие таблетки. Порой во времена старательства по двое суток сидели в шахтах на чистом нейродопинге, и ничего…
Выносливый все‑таки народ старатели. Даже бывшие старатели. Бывшие старатели и бывшие звездолетчики.
Вслед за Фломастером ушла Яна. Смагин остался.
Минут через тридцать‑тридцать пять Фломастер снова заглянул в рубку.
– Кэп? Столы на месте, и кресла тоже. Хлам мы с площадки вынесли, Янка там каких‑то тряпок на стенах поразвесила. Говорит, для солидности.
– Пошли, – вздохнул я и встал. Потом подумал, что надо бы провести какой‑нибудь беглый инструктаж. Все таки переговоры с галактами, исторический момент, то‑се…
Я мысленно фыркнул и дал себе подзатыльник. Тоже мысленно.
Дипломат, е‑мое. Уинстон Черчилль. Шадор Сайвали. Николай Шабейко, е‑мое… Проще будь, дядя Рома.
– Значит, так. За стол садимся вшестером, старшие и я. Остальным лучше не маячить. В каждой рубке оставить дежурного… На всякий случай, пусть это и бессмысленно. Плюс одного на посылки, вдруг чего еще в бинокли разглядят. Оружие при себе иметь. Клювом не щелкать. Буде возникнут гениальные мысли, прошу сначала посоветоваться со мной. На чужих глядеть мирно, хрен знает, что у них на уме. И… не оставь нас удача.
Старшие офицеры быстренько разбежались по своим рубкам на предмет назначения дежурных. Я спустился в нижний холл; трое высоких и плечистых охранников со здоровенными прикладными «Байкалами» стволами на локтевых сгибах пристроились у меня за спиной. По‑моему, они тоже решили не ударить в грязь лицом перед зелененькими и выделили мне самых бравых парней из бывшей полиции директората.
До шахты нулевого шлюза топать было минут десять, и я прошел эти минуты в полном молчании. Следом пружинисто вышагивали парни с «Байкалами», чуть поодаль – человек двадцать любопытствующих.
В шахту спустились только мы.
Спуск тоже занял минут десять. Нулевой шлюз – огромная полость под головными рубками – был пуст, как рудный капонир старателя после визита в факторию. Сюда можно было без хлопот загнать весь флот Волги, Офелии и Пояса Ванадия, и смотрелся бы он вроде горошины в багажнике вездехода «Урал». Уж и не знаю, кого сюда рассчитывал принимать корабль‑фагоцит.
Верхний отсек‑предбанник был ненамного меньше шлюза. В каждом из четырех верхних его углов крепились небольшие площадки (метров двадцать на метров тридцать примерно), огороженные ажурными решетчатыми перильцами. К каждой площадке примыкала причальная тяга, к которой с легкостью можно было пристыковать мой «Саргасс» или юлькин «бумеранг». Насколько я понял, корабельная гравитация действовала только на площадках, в предбаннике же царила невесомость. И я готов поспорить на что угодно, что искусственная гравитация причаливших кораблей совершенно не ощущается в пределах площадок.
Сейчас на одной из площадок, самой ближней к головным рубкам, стоял круглый стол из отдыхаловки и десяток кресел вокруг него. Еще два стола поменьше поставили в стороне, ближе к стене предбанника. Стены и перильца были наспех, но очень даже мило задрапированы цветными полотнищами – кажется, древними земными флагами. Боже мой, где Янка их откопала? Это же не людской корабль! Сама Янка, подбоченясь, прохаживалась вокруг стола и критически разглядывала результаты своей работы. Освещение над площадкой было включено на полную, видимо – вручную; я подумал, что если зелененькие привычны к свету иного спектра – тем хуже для них.
– Ну как, кэп? – спросила она с некоторой ревностью.
– Ты чудо, Янка, – пробормотал я. – Что бы я без тебя делал? Иди сюда, чмокну в нос…
Янка укоризненно покачала головой:
– И этот человек сейчас будет решать судьбу целой расы!
– С чего это ты взяла, что целой расы? – насторожился я.
Янка поглядела на меня, словно на слабоумного.
– Рома… Ты что, недоспал? Чужие будут от нас просить позволения приобщиться к техническим секретам корабля. Надеюсь ты понимаешь, что они это получат только в обмен на равноправное принятие Земли в союз пяти рас? Все равно долго мы на этой коварной посудине не задержимся… Так хоть свободу себе выторговать!
Я поморщился. В общем, она, конечно права. Но только станут ли чужие соблюдать соглашения, когда поймут – ЧТО есть этот корабль? Что это всего‑навсего совершенный паразит?
А, впрочем, есть ли иной выход? Ты снова пришел ко все тому же выбору, Рома Савельев. Ты можешь бестолково умереть в чреве фагоцита, и имя твое не вспомнит никто во всей вселенной. А можешь стать первым человеком, с которым будет считаться могучий межзвездный союз. Можешь купить равноправие Земле и земным колониям. Можешь взбудоражить то болото, в которое превратилось человечество за последние триста лет… И если этот в общем‑то маловероятный шанс все же выпадет тебе, Рома Савельев, тебя будут помнить… ну, скажем так: еще некоторое время.
Смерть или слава. Заведомая смерть… или маленький шанс.
Как всегда. Как обычно.
Умным все‑таки человеком был мой отец! Хотя, подозреваю: все, что он мне говорил, он и сам услышал от деда.
Впрочем, так ли это важно – знать, кому первому пришлось выбирать между смертью и славой? Мне кажется, что даже волосатый пращур, обладатель мощных надбровных дуг и тяжеленной дубины, когда вставал на пороге родной пещеры, а вокруг улюлюкали враги – даже он не слишком задумывался о собственной смерти. Потому что верил: его ждет слава. И благодарность спасенного племени.
И я не стану задумываться. О смерти.
Но и на благодарность я тоже не особенно рассчитываю.

59. Фангриламай, адмиралиссимус группы фронтальных флотов «Зима», Zoopht, дипломатический бот и крейсер Ушедших/людей.

Ярко освещенный штурмовиками бот вплотную приблизился к крейсеру Ушедших. Их разделяла мизерная по космическим меркам дистанция.
«Как он огромен, – подумал Фангриламай, стоя на мостике и глядя вперед‑вверх. – Не могу поверить, что его строили люди. Но кто еще мог построить такой корабль для людей?»
Штурмовики замедляли ход, бот постепенно выдвигался вперед из группы, подныривая под необъятное брюхо чужого крейсера.
– Они вскрыли ближний к нам шлюз! – доложил личный интерпретатор Фангриламая, машинально трогая антенну транслятора, воткнутую в гнездо за ухом. Сколько Фангриламай помнил этого интерпретатора, он всегда трогал свой прибор. Наверное, так ему было легче воспринимать трансляции.
– К шлюзу, – прощелкал Фангриламай.
«Они по‑прежнему следуют кодексу высших рас, – подумал он. – Скорлупа! Вот уж чего никто не ожидал.»
Никаких полей вокруг крейсера приборы цоофт не зарегистрировали. То ли люди демонстрировали добрую волю и готовность к переговорам, то ли пользовались технологиями, пока недоступными союзу.
Фангриламай изо всех сил надеялся на первое и готовился ко второму.
Не стали люди и вводить бот в шлюз на служебном гравитационном шнурке. Предоставили маневрировать самостоятельно. Впрочем, створ шлюза настолько превышал размеры и бота, и штурмовиков, что благополучно пройти его и затормозиться в буферной зоне было несложной задачей даже для самого ахового пилота.
Бот вели лучшие асы флота.
Медленно, очень медленно послы союза вплывали в поражающий воображение шлюз – слишком уж он был огромен. Фангриламай угрюмо подумал, что шлюз этот сейчас сильно напоминает распахнутую пасть какого‑нибудь безмозглого зверя. Ам! – и нет больше никаких послов.
Когда корабли зависли в центре шлюза, створки стали величаво закрываться. Закрывались они долго, отделяя бот от спасительной бесконечности космоса.
Что ждет здесь парламентеров союза? Переговоры или ультиматум, брошенный сильным слабому? Не мог Фангриламай забыть собственных чувств, когда узнал, что этот пусть и невероятно большой, но все же одиночный корабль обратил в ничто крупный флот нетленных и практически все силы союза, посланные для осады. Уничтожил за очень короткое время, и, похоже, одним‑единственным ударом.
Не то чтобы адмиралиссимус боялся – за себя. Он не один раз заглядывал в глаза смерти. Сотни схваток и боев выплавили его немалый опыт военачальника и научили пересиливать первобытный страх.
Фангриламай боялся стать свидетелем смертного приговора всему союзу. Ибо чувствовал: если договориться с людьми не удастся, остановить их не сумеют и все силы союза.
Не стоило затевать тот десант на Волгу, ох не стоило… В самом начале, когда захлебнулась первая бравая высадка азанни, надо было свернуть стандартные операции и разработать новый, оригинальный план осады. И не обращаться с людьми, как с животными.
Но кто же заранее знал, что люди – не просто недоразвитые млекопитающие из периферийных систем? Что это спящие властелины галактики…
Спящие – вот как их правильно следовало называть. Спящие, а не Ушедшие. Никуда они не уходили. Просто ждали часа, когда нужно будет вмешаться.
И этот час пробил.
Когда шлюз закрылся, в буфер начали нагнетать воздух. Снова пришлось ждать.
Наверное, – думал Фангриламай, – когда‑нибудь это должно было произойти. Когда‑нибудь союз должен был столкнуться со старшей силой. Даже нетленные доставляют нам хлопоты не столько своими продвинутыми технологиями, сколько банальной численностью. Их много, чересчур много, и только поэтому союз испытывает определенные проблемы с обеспечением безопасности своих миров.
Но Ушедшие – это другое. Интерпретаторы пришли к выводу, что лучшие солдаты вселенной неагрессивны. Они и активизировались только потому, что на человеческие планеты стали наведываться представители союза. Свайги. И вели себя не слишком‑то любезно.
В результате из небытия явился этот поражающий воображение крейсер. И мы сами доставили на борт его экипаж… и были незамедлительно вышвырнуты как с крейсера, так и из человеческой звездной системы.
Только одно насторожило интерпретаторов: люди уничтожили собственный дом, собственную планету. Не для того ли, чтобы карающим смерчем пройтись по всей галактике и выжечь дотла материнские миры обидчиков? По правде говоря, это представлялось вполне возможным и правдоподобным. Да и слишком походило на ритуальный клятвенный жест.
Но нет, крейсер забился в глухой малопосещаемый угол пространства и пассивно ждал. Довольно долго, больше лунного цикла на Цо. И не стал предпринимать никаких враждебных действий, напротив высказал готовность к переговорам.
Когда давление внутри буфера и внутри корабля уравнялось, открылись вторые створки, впуская бот непосредственно в корабельный ангар. Пилоты не стали ждать пока створки откроются полностью – подали маленькую цветную призму вперед и скользнули в щель как только ее размеры стали достаточными для безопасного прохода. Штурмовики, согласно кодекса высших рас, остались в буфере шлюза. Они продолжали освещать бот бортовыми излучателями.
В дальнем верхнем углу ангара призывно помигал маяк – три вспышки, четыре вспышки. И так несколько раз. Люди продолжали уверять парламентеров в собственных мирных намерениях. Бот плавно поплыл к причальной штанге, выдающейся далеко в глубину ангара.
Сближение.
Сброс хода.
Швартовка.
– Швартовка завершена, адмирал! Прикажете отдраивать люки?
Починенные всегда звали Фангриламая просто «адмиралом». И он к этому давным‑давно привык, хотя знать Цо иногда позволяла себе довольно рискованные шутки по этому поводу.
Но Фангриламая не задевали шутки знати, потому что в бой он ходил не со знатью, а с подчиненными. Корпус к корпусу. И те редко подводили адмирала‑адмиралиссимуса.
– Отдраивайте… Зачем, спрашивается, мы сюда прилетели?
Зашипели клапаны в стыковочном хоботе. Хорошо, хоть люди дышат воздухом, пригодным сразу для четырех рас союза. Только представителю а'йешей придется надевать скафандр. Остальные могут выходить налегке.
Пока обслуга выносила циновки, креслонасесты, кресла для свайгов и силовые коконы для а'йешей, Фангриламай внимательно оглядел площадку перед причалом.
И сразу понял, что люди намерены проводить переговоры прямо здесь.
Что ж. Их право.
– Адмирал! – рядом возник техник‑ординарец. – Ваш переводчик…
Он протянул Фангриламаю плоскую брошь. Фангриламай послушно прикрепил ее к мундиру на груди.
Интерпретаторы негромко совещались в двух шагах от выхода.
– Все готово, – доложил капитан бота. – Удачи, мой адмирал!
– Спасибо, Дарх, – Фангриламай качнул головой на длинной шее. – Думаю, удача нам понадобится.
И решительно двинулся прочь с мостика. К стыковочному хоботу. Интерпретаторы пристроились вослед двум прим‑адмиралам, Вьенсиламаю и Шуаллиламаю. Солдаты из эскорта уже стояли на причальной площадке двумя шеренгами с парадными ружьями «На караул».
Перед круглым столом стоял человек. В одиночестве. Остальные группой держались у стола; причем охранников‑людей насчитывалось всего трое. На стенах и ажурных рамах площадки тихонько шевелились разноцветные полотнища – явно ритуального характера. Ну, это добрый знак. Ритуалы – показатель разумности. Они, как правило, складываются не за один день, и если их придерживаются – значит раса склонна к самодисциплине. С такими легче договориться, чем с варварами, признающими только грубую силу.
Зашуршала брошь, переводя приветственную фразу человека. Фангриламай на всякий случай остановился.
– Здравствуйте! Я капитан этого корабля. Думаю, по законам любой расы сейчас надлежит поприветствовать вас на борту моего корабля.
– Конечно, капитан, – Фангриламай хотел улыбнуться, и даже напряг уже было клюв и приготовился развести пальцы на руках, но потом понял, что люди вряд ли это правильно воспримут. Лучше оставить все как есть. – Я ведущий парламентер представителей союза, и дабы не утруждать себя непривычными именами, можете звать меня просто «адмирал». Я же стану, с вашего позволения, именовать вас просто «капитаном».
– Принимается, – согласился человек и искривил рот; Фангриламай знал, что эта гримаса на лице по смыслу аналогична улыбке цоофт или шевелению горлового пузыря свайге.
– Прекрасно. Как только представители союза займут свои места, я всех представлю. Где разместитесь вы, капитан?
– За столом, – человек указал рукой назад. – Рассаживайтесь, пожалуйста.
«Вежливость, – подумал Фангриламай, подавая знак свите. – Что может быть лучше? Жаль, что нетленным вежливость не свойственна. И хвала звездам, что людям – оказывается – свойственна. Какой олух назвал их дикарями?»
Капитан был одет в очень обычный комбинезон и ботинки – если не принимать во внимание длину рукавов и штанин, особенности покроя комбинезона и форму ботинок, и то и другое не слишком‑то отличалось от привычного любому выходцу с Цо. Единственное, на чем невольно то и дело задерживался взгляд, это поросшая густой шерстью верхняя часть головы людей. Вот это было действительно непривычно.
Кроме того, у одного из людей у стола глаза были прикрыты темными светофильтрами в желтоватой оправе, а у другого шерсть росла еще и на нижней части головы, переходя даже на шею, и еще один продолговатый пучок произрастал между носом и ртом – млекопитающие ухитрились в процессе эволюции разделить присущие птичьему клюву функции двум разным органам.
Люди заняли дальнюю полуокружность стола. Союзники вытянулись в дугу напротив.
Охранники людей стояли за спинами, в нескольких шагах. Кроме того, кто‑то периодически заглядывал в угловую дверь, и сновал вдоль стены. Впрочем, это не нужно было замечать.
Караул цоофт остался у стыковочного хобота, перестроившись во фронт. А другие союзники прибыли без охраны. Переговоры ведут цоофт. Они же все и обеспечивают.
– Итак, капитан. Я рад, что все происходит согласно кодекса высших рас, и, откровенно говоря, это для нас приятная неожиданность. Предлагаю забыть все неприятные моменты наших отношений – как вторжение на вашу планету и вывоз с нее населения, равно и бесславную гибель значительных сил союза. В интересах дела, очистим от этого память.
– Согласен, – сказал капитан.
– Тогда позволю себе представить делегацию союза пяти рас.
Фангриламай встал, сделал шаг вперед и вбок, затем указал на группу из трех свайгов, Ххариз Ба‑Садж и его советников:
– Премьер‑адмирал сат‑клана Свайге. Уполномочен Галереей Свайге.
Ххариз, один из немногих приятелей Фангриламая среди представителей иных рас, встал и торжественно развернул гребень на голове.
– Пик пирамиды Сойло, уполномочен конклавом пирамид Азанни.
Маленький азанни, зовущийся Сойло‑па‑Тьерц, соскочил с креслонасеста, раскинул крылоруки, сделал лихую мертвую петлю и ловко приземлился на прежнее место. Его советники на общем креслонасесте ограничились дружным хлопком.
– Представитель Роя. Никем не уполномочен, поскольку не…
– Мы достаточно знаем о Рое, адмирал. Пожалуйста продолжайте, и прошу прощения, что перебил вас.
Фангриламай вежливо полуприсел и покосился на оцепеневшего инсектоида. Тот прибыл в одиночестве, чему Фангриламай ничуть не удивился. Где присутствует хоть один из Роя, там присутствует весь Рой.
Инсектоид догадался пошевелить усиками‑антеннами и вновь замер в позе ожидания. Он не нуждался ни в имени, ни в комфорте. Потому просто опирался четырьмя лапками о платформу без всяких там кресел и насестов.
– Представитель технократии а'йешей. Уполномочен технократией. Боюсь, он никак визуально не сможет поприветствовать вас. Но он все слышит и все понимает, и если понадобится, сможет высказаться через нас.
И, наконец, представители цоофт: прим‑адмиралы фронтальных флотов, уполномочены триадой Цо.
Оба адмирала синхронно встали с циновок, полуприсели, и водворились на место.
– Решением союза и согласно кодекса высших рас вести переговоры доверено мне, адмиралиссимусу флотов Цо.
Делегация союза приветствует собеседников и надеется на удачный исход переговоров.
Да окрепнет союз!
Произнеся заключительную ритуальную фразу, Фангриламай присел, поблагодарил дипломатов‑союзников, и ненадолго опустился на циновку.
Капитан людей воспринял это как приглашение представить своих. Он сделал это на удивление кратко и емко.
– Пилот.
– Навигатор.
– Аналитик.
– Стратег.
– Информатик.
– Все уполномочены мной.
Названные просто вставали и сразу же садились.
«Да, – подумал Фангриламай. – Похоже, люди не особенно любят разговоры и официоз. Пока в саморекламе всех перещеголял хитрец‑азанни: умение летать всегда было предметом зависти остальных рас…»
Летающие особи Роя, понятно, в расчет никто не брал, Рой вообще слишком специфическое сообщество, чтобы ему завидовать.
– Итак, адмирал. Я внимательнейшим образом слушаю все, что вы пожелаете мне высказать.
И человек совершенно обычным для цоофт жестом поставил локти на столешницу и свел руки так, что кончики пальцев коснулись друг друга. Только на каждой руке у него было по пять пальцев, а не по четыре, как у цоофт, азанни и свайгов.
Фангриламай еще раз окинул мысленным взором заранее отрепетированную речь, и, надеясь, что удача и вдохновение не покинут его, начал:
– Все мы жители одной галактики. Пять рас, которые принято называть высшими, расы‑сателлиты, еще неспособные самостоятельно противостоять космосу, и вы, люди. До недавнего времени союз был убежден, что ваша раса стоит на очень низкой ступени развития. Такие расы в галактике принято называть новоразумными. Как правило статус новоразумной получает раса, сумевшая самостоятельно выйти в космос. На сегодняшний день в галактике насчитывается четыре расы, самостоятельно вышедших в космос. Это шат‑тсуры, это булинги, и это оаонс‑перевертыши. Четвертые – вы. Должен сказать, что люди сумели даже добраться до соседних звезд, чего не удалось сделать остальным трем.
Раса, получившая статус новоразумной обычно берется под опеку одной из высших рас. Той, которая новоразумных обнаружила. Но с вами этого не произошло.
Причина проста – война. В галактике давно идет война с пришельцами из Ядра – нетленными, и у Галереи Свайге просто не хватило времени и средств, чтобы взять вас под опеку.
Трудно в этом признаваться, но союз проигрывает эту войну. Проигрывает не потому, что отстает от противника технологически. И не потому, что не умеет воевать.
Наши трудности проистекают из колоссального превосходства сил противника над союзными силами. У нетленных больше кораблей. А еще точнее – они сами являются кораблями, хотя думаю, что теперь это известно и людям.
Союз будет сдавать планету за планетой, систему за системой, это может продолжаться еще тысячи лет – земных лет или лет Цо, они не слишком отличаются по длительности. Такое будущее предвидели еще наши праматери и прадеды.
Без некоего неожиданного фактора со стороны, без ситуации‑икс остановить это неуклонное сползание к краху невозможно. Мы ждали этого фактора икс столетиями.
И вот, наконец, этот корабль, – Фангриламай театральным жестом повел рукой. – Этот поражающий воображение корабль. Воплощение технологического совершенства. Его появление у вашей родной планеты означало, что у союза забрезжил где‑то впереди лучик надежды.
К сожалению, этот корабль никто первоначально не связал с вашей расой, да и мудрено было это сделать. Я прошу прощения за резкость, но нас несколько оскорбило, что спасение явилось не к высшей расе, а к вам, как мы думали тогда – новоразумным. И мы всеми силами постарались исправить положение.
Истина открылась нам несколько позже, когда стало понятно, что человечество – латентная раса. Вы скрывали в себе потенциал, который однозначно приравнивал вас к высшим расам. Но ошибку исправлять было уже поздно, тем более, что враг тоже заинтересовался вашим кораблем. Лишь мощь человеческого оружия не допустила краха союза перед натиском нетленных уже сейчас.
Вместе с тем, не ускользнуло от нашего внимания и то, что головокружительный взлет на вершину галактической пирамиды затронул только тех людей, которые соприкоснулись с этим кораблем. Остальные человеческие колонии и материнская планета не претерпели сколько‑нибудь заметных изменений за последнее время.
Напрашивается вывод, что человечество является полноценным партнером лишь в совокупности с высокотехнологичной техникой. Но у нас хватило данных чтобы понять и то, что та же техника в чистом виде абсолютно ничего не даст остальным расам. Это сугубо ваш корабль. Человеческий. Союз посчитал своим долгом договориться с вами на правах соседей, которым дорог наш общий дом, и поручил мне, адмиралиссимусу флотов Цо и полномочному представителю союза, заявить вам, людям, следующее.
Союз выражает готовность к сотрудничеству и союзничеству с человеческой расой по большинству направлений деятельности в галактике и за ее пределами.
Союз выражает надежду на поддержку людей в деле защиты нашего общего исконного дома от вторгшихся из Ядра захватчиков.
Союз приносит все возможные извинения за неадекватные действия в отношении представителей человеческой расы и заверяет, что отныне ничего подобного не повторится до тех пор, пока кодекс высших рас останется взаимособлюден.
Союз не предъявляет человечеству никаких претензий за действия, повлекшие ущерб силам союза.
Союз надеется, что человечество с пониманием отнесется к грозящей всем нам опасности и пойдет навстречу предложениям союза.
Союз понимает, что расслоение человечества не укрепит, а наоборот ослабит шансы на общую победу в войне с нетленными, и поэтому готово оказать посильную технологическую и ресурсную помощь той части вашей расы, которая продолжает пребывать в латентно‑разумном состоянии.
Предваряя возможные сомнения и вопросы союз заявляет, что готов обсудить взаимовыгодные условия, при которых союз пяти рас превратится в союз шести рас.
В заключение, уважаемый капитан, я хочу выразить надежду, что размышления ваши будут не слишком долгими, потому что время работает против всех нас. Вы, скорее всего, прекрасно знаете, что крупное соединение нетленных готовится проколоть барьер неподалеку отсюда.
Да окрепнет союз.
С этими словами Фангриламай совершил приседание вежливости, и опустился на циновку, переводя дыхание. Тут же он перехватил взгляд премьер‑адмирала Свайге Ххариз Ба‑Садж. По тому, как мелко дрожал кончик великолепного гребня Ххариз, Фангриламай понял, что его речь произвела впечатление по крайней мере на одного из союзников.
Поднялся человек‑капитан. Фангриламай во время прыжка прошел экспресс‑курс по человеческим эмоциям и человеческой мимике, но все его старания уловить настрой капитана ничем не увенчались: если на этом лице что‑либо и отразилось, это ускользнуло от внимания адмиралиссимуса. Впрочем, курс этот Фангриламай проходил скорее по привычке соблюдать все инструкции, чем в надежде применить его в деле. Никто не ожидал, что люди, имея такое превосходство, пойдут на диалог. И сейчас виднейшие политики союза затаили дыхание, опасаясь спугнуть удачу.
– Благодарю за столь пылкую речь, адмирал. Не стану утверждать, что согласен со всем, что сейчас было сказано, и не возьмусь судить составил ли союз о человеческой расе безукоризненно верное мнение. Тем не менее уверяю вас, что выслушал все предложения самым внимательным образом. Надеюсь вы понимаете, что столь ответственные решения не принимаются с ходу. Я должен все обдумать и обсудить со своими помощниками. А на это нужно некоторое время.
Из вашей речи я заключил, что вы имеете представление о человеческих единицах измерения времени.
Двое суток. Мы ответим через двое земных суток. Таково мое решение на текущий момент.
Фангриламай боялся, что его радость выплеснется из‑под мундира. Люди снова поступили в соответствии с кодексом высших рас. А согласно этого кодекса испрошенное время на принятие решения в сущности означало ответ «Да». За эти двое суток люди должны будут всего лишь сформулировать свои условия при общем согласии с предложениями союза.
«Только бы снова не вмешались нетленные… А вообще, говоря без пыли, хватило бы людям и стандартных суток. Но, не будем пугать удачу…»
Делегация погрузилась в бот с той же торжественной неторопливостью, но Фангриламай прекрасно видел, что у союзников прекрасное настроение.
Единственным живым существом, чьего настроения адмирал не уловил, был инсектоид‑представитель Роя.
– До встречи, капитан! До встречи через оговоренное время.
– До встречи, адмирал!
Швартовочный хобот поглотил последних галактов, остававшихся на площадке – почетный караул цоофт.
Лишь когда дипломатический бот вернулся в открытый космос и взял курс к армаде союза Фангриламай позволил себе целую серию ликующих приседаний, и при этом ничуть не боялся потерять солидность.
Слегка отрезвил его скептический взгляд интерпретатора, как обычно рукой ласкающего антеннку транслятора у уха.
– Ну? Что скажешь? – обратился к нему адмиралиссимус.
Интерпретатор тоже не скрывал хорошего настроения. Но за что Фангриламай его ценил, так это за профессионализм. Стоило к его мнению прислушаться даже сейчас, когда вокруг царил праздник.
– Это конечно хорошо, что люди пошли на разговор, да еще на равных. Но это же говорит и против них. Возможно, не так уж велико их преимущество. А возможно, дикарями они были, дикарями и остались, просто с такой игрушкой в запасе люди могут попробовать поводить нас за клюв. По‑моему, они просто тянут время. Но зачем – вот вопрос… Впрочем, мы предоставим отчет верховных интерпретаторов триаде и союзу как только он будет готов.
– Уж постарайтесь, – сказал Фангриламай и повернулся к адмиралам‑заместителям, показывая, что разговор закончен.

60. Роман Савельев, капитан, Homo, крейсер Ушедших «Волга».

Никогда еще моя жизнь не состояла из таких длинных минут и совершенно нескончаемых часов. Тяжкая эта работа – ждать… Хоть и существует старательская пословица «ждать – не руду колоть».
Видно, ожидание ожиданию рознь.
Не знаю как кто, а я все же умудрялся в течение этих двух неотличимых друг от друга дней и ночей иногда уснуть. Правда, ненадолго. Капитанская каюта превратилась черт знает во что, в проходной двор, но я никого не гнал. Человек сорок прошло через нее за это время, не меньше. Ладно – старшие офицеры и старые приятели еще по Волге. Но какие‑то совершенно мне незнакомые физиономии…
Не мог я их выгнать, невзирая на то, что очень хотелось. В конце‑концов, эти люди хотя бы не бунтовали против меня. Только лишь скользкая рожа Самохвалов трижды пытался прорваться ко мне с какими‑то заявлениями. Но Фломастер распорядился, и охранники довольно бесцеремонно заворачивали его на сто восемьдесят. А на третий раз, по‑моему, вообще выпроводили за офицерский сектор – там, вроде бы, тоже кордон организован. Янка, умница, какое‑то обращение к экипажу сочинила, и даже на утверждение мне принесла, да только башка моя многострадальная наотрез отказалась воспринимать от руки начертанный текст.
Чужие тоже ждали. Не знаю, что они затеяли и о чем догадались. Историческая встреча с дипломатами союза, во время которой не хватало только флажков на столе и бутылок с минералкой, разносимых миловидными девицами в строгих деловых костюмах, то казалась мне каким‑то чудовищным фарсом, то вполне толковым обменом любезностями.
Все‑таки, есть что‑то неправильное, в том, что человеческую расу на переговорах представляет вчерашний старатель. Как‑то в старину кухарок уже допустили к управлению, и все прекрасно помнят, что из этого получилось.
С другой стороны, я не видел ничего такого, за что мог бы себя упрекнуть.
И все просто уперлось во время.
Мишка Зислис, обкурившийся своих вонючих сигар до одури, Лелик Веригин и Костя Чистяков отключились к исходу вторых суток беспомощности. Суваев с ненавистью таращился на мертвый шкаф с биоскафандром воспаленными глазами. Запасенный кофе кончился. То и дело забегал Фломастер и шепотом спрашивал: «Сколько уже прошло?» Будто у него своего хронометра нету.
Недавно я ответил ему: «Сорок три часа… с небольшим.»
И снова погрузился в вязкую полудрему.
Я обещал чужим обсудить речь адмирала цоофт со своими офицерами. Можно сказать, что обсудил. Хотя обсуждение свелось к единственной реплике Суваева: «Да чего тут обсуждать… Пусть делятся технологиями с Землей, причем начинают немедленно. А мы потом проверим… Если сможем.»
Вот‑вот. Если сможем. Я был вполне согласен с Суваевым. И еще я подумал, что наше теперешнее нервное истощение очень похоже на ломку наркомана, лишенного зелья.
Корабль звал нас.
Интерфейсник толкнул меня на исходе сорок четвертого часа.
Откуда только силы взялись и куда делась усталость – это не у меня спрашивайте. Едва я схватился за интерфейсник, всех в рубке словно током ударило, а потом подбросило с невидимого пола.
По крохотному экранчику пробежала вереница цифр. Корабль совершал неторопливый выбор, а в мыслях билось однообразное: «скорее! ну скорее же!»
Через двенадцать минут я встал, и хриплым голосом объявил:
– Рубка двигателей!
Это тридцать два километра, между прочим. И в запасе у нас четыре часа. С учетом того, что на борту имеются таинственным образом возникшие велосипеды – мы успеваем.
С собой я взял тройку канониров – Ханьку, и двух старых приятелей из таких же, как сам, рудокопов. А старших разогнал по целевым рубкам, и заказал отходить от шкафов дальше, чем на пять метров. И заставил каждого найти свой коммуникатор.
Гонку по пустым и темным транспортным рукавам я буду, наверное, помнить всю оставшуюся жизнь. Ползущее по потолку световое пятно точно над моей макушкой и тихий шелест каучуковых шин. Мы гнали в обход офицерского сектора, в обход жилых секторов, и спасибо, что никого не встретили по пути. Ни единую живую душу.
А в рубке двигателей я нос к носу столкнулся с невыспавшимся и небритым Борисом Прокудиным. Он глядел на меня с немой невысказанной надеждой.
– Сейчас, друг, – сказал я ему, распахивая нужный шкаф, четвертый слева. – Сейчас, – повторял я, сдирая комбинезон и расшвыривая ботинки. – Сейчас… – я влез в непривычно холодный биоскафандр, и когда створки вдруг ожили и послушно срослись, а по всему телу пробежала горячая волна и тысячи иголочек вонзились в плоть, я ощутил долгожданное облегчение.
А потом рухнул в самые нежные и самые желанные объятия, какие человек в состоянии вообразить. Нетерпеливо и яростно бросился навстречу шторму, словно вгоняя в вену инъектор со снадобьем.
Мир вобрал меня, а я вобрал мир. Я снова был могучим, и сразу почувствовал так много и так ясно, что набор чисто человеческих чувств показался мне серым и убогим.
Я чувствовал, как корабль радуется мне. Я чувствовал, как вместо тусклого аварийного освещения повсюду вспыхивает ослепительный дневной свет. Как тысячи людей подключаются ко мне и кораблю, выплескивая в сеть всю свою сущность. Как возникают в пустоте и крепнут вокруг корабля‑меня‑нас силовые поля и мы без сожалений расстаемся с беззащитностью. Я увидел, как висят в пустоте далекие звезды и близкие корабли союза, и видел множество нетленных, медленно замыкающих союзную армаду вместе с нами в глухую сферу.
Впрочем, «видел» – это неточное слово… слишком слабое. Бесполезное это дело – описывать словами чудо.
Надеюсь, что смогу вырваться из твоих объятий, лучший из кораблей и злейший из кораблей. Мечта любого звездолетчика и его притягательное проклятие. Рок.
Я даже знаю, что я сделаю в ближайшие часы.
Сначала я ненадолго вернусь в тусклый человеческий мир, оседлаю дурацкий примитивный механизм на двух колесах и в компании троих таких же как сам жалких балбесов вернусь к головным рубкам. Балбесы разбегутся по своим операторским точкам, а я войду в капитанскую. И снова стану настоящим капитаном, для которого экипаж и корабль – просто частичка целого.
Я свяжусь с чужими и отвечу «Да» на их предложения, и посоветую немедленно отправить на Землю и все ключевые планеты человечества дипломатические миссии. Я посмеюсь над нетленными, которые уже успели заметить, что я оживаю, и которые драпают по всем возможным разгонным векторам и исчезают за барьером один за другим… и правильно делают. Я обговорю с руководством союза предварительный план атаки нетленных в нашей галактике и за ее пределами, потому что для этого я и призван.
И я очень надеюсь, что все‑таки сумею после всего этого остаться человеком и покинуть корабль. Вместе со всеми, кто поддержал меня после того, как погибла Волга‑планета.
С Юлькой отчаянной и Риггельдом, который ее у меня отнял. С всезнайкой Суваевым. С Мишкой Зислисом, Яной Шепеленко, Юрой Смагиным, с Фломастером, Ханькой, Веригиным, Чистяковым, Хаецкими, Прокудиным, Мустяцей – со всеми, кто захочет и сможет присоединиться.
Кто окажется сильнее судьбы и будет в состоянии сделать вечный выбор любого человека между смертью и славой.
А если корабль меня все же не отпустит… Что ж. Значит мы останемся вместе. Я и тогда знаю, что делать. Через какой‑нибудь час на пути к капитанской рубке я сверну к ремзоне и оставлю там интерфейсник с кое‑какой информацией… в одной неплохо замаскированной каморке. И еще со временем я добуду из капитанского сейфа небольшую плоскую шкатулку, в которую я еще ни разу не заглядывал, но догадываюсь о содержимом.
Я позабочусь об этой шкатулке.
И тогда я стану одним из немногих, кто в извечном выборе между смертью или славой выбирает и то, и другое…